Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ЧЕТВËРТАЯ

Он уже почти успел забыть о ней, когда однажды утром отправился в супермаркет рядом с редакцией — купить себе бутерброд.

В ту свободную ночь у него случилось приключение, и к середине следующего утра голод так прижал, что он с досадой вспомнил: из‑за этой глупой истории так и не поел.

Он заказал бутерброд, ему его приготовили и выдали чек — оплатить в кассе. Лейф направился туда, в своих фланелевых вельветовых брюках и коричневой замшевой куртке, в клетчатой рубашке под ней; высокий, крепкий, но худой, весь в веснушках, с чуть растрёпанными волосами — и при всём при этом привлекательный. Мы ещё не говорили, что несмотря на его веснушки, торчащие волосы и рассеянный вид, Лейф был мужчиной с почти трогательной притягательностью — благодаря добродушному выражению зеленоватых глаз. К тому же в нём чувствовалась сильная мужская энергия, и всё вместе делало Лейфа человеком необыкновенно обаятельным, простодушным и очень привлекательным.

Он подошёл к кассе со своей привычной рассеянностью. Почти не обращал внимания на кассиршу: та считывала цены, щёлкала клавишами аппарата, пробивала покупки и брала деньги. Когда дошла очередь до него, ему пришлось поднять глаза — и он застыл как вкопанный. И она, встретившись с его взглядом, тоже.

— Пия!

Голос Лейфа прозвучал так громко и взволнованно, что несколько покупателей обернулись.

Пия — а за кассой действительно была она — полушёпотом, но задушенным, взволнованным голосом сказала:

— Замолчи.

— Чёрт побери… — выдохнул Лейф и расплатился.

Она взяла деньги, пробила чек и отсчитала сдачу.

— Следующий, — сказала.

Но Лейф не уходил.

Женщина с огромной корзиной в руках нетерпеливо произнесла:

— Проходим, сударь.

Лейф всё ещё не проходил.

Он выглядел полным идиотом с бутербродом, завернутым в тонкую бумагу, в одной руке и монетками сдачи — в другой, а сам смотрел на Пию ослеплённый, словно не верил собственным глазам.

— Господи! — воскликнул он. — Судьба — это сущая пакость.

При всём этом Пия больше так и не подняла глаз, а тянула корзину клиентки мимо Лейфа и с нарастающей поспешностью щёлкала клавишами, пробивая товар.

Женщина, ещё больше раздражаясь тем, что мужчина загородил ей проход, вскрикнула:

— Вы идёте или возвращаетесь?

Лейф пошёл.

Огляделся и сел есть свой бутерброд прямо на мешок с картошкой.

Оттуда он видел Пию напротив. Девушка выглядела растерянной и напуганной: то бросала на него неподвижный взгляд, то с раздражением колотила по клавишам, пробивая очередную покупку.

Лейф понял, что доводит её до исступления, и, доев бутерброд, пошёл в бар выпить пива.

Опершись локтем о стойку, он прекрасно видел всё, что происходило внутри супермаркета. Кассирш было несколько, магазин был полон народа, все двигались, словно марионетки, производя шум, который казался ему знакомым и почти родным — ведь спустя столько времени он снова нашёл Пию.

Она его не видела из‑за ракурса, так что Лейф мог безнаказанно смотреть на неё сколько душа пожелает, и вынужден был признать, что ему это доставляет огромное удовольствие.

Она была прекрасна — и по‑прежнему с той самой влажной, меланхолической выразительностью взгляда. Платья на ней не было видно: поверх него она носила синюю рабочую форменную накидку с белым воротником, застёгивающуюся до самого горла. Это заставило Лейфа перевести взгляд вокруг: все девушки за кассами были одеты так же.

Он решил вернуться в редакцию и прийти снова к часу закрытия, чтобы подстеречь Пию у двери.

На этот раз она от него не уйдёт. Пия слишком сильно действовала на его чувства и на его нервы. Почему — он и сам толком не знал, но было ясно: эта девушка не проходит через его жизнь так, как проходили прочие женщины. Ему и в голову не приходило, что Пия могла бы стать мимолётным приключением. Он не отрицал, что это может быть и приключение, но такое, которое способно вылиться во что‑то очень серьёзное — во взаимную привязанность, даже в брак.

К часу закрытия магазина Лейф переговорил с коллегами и сказал, что до ночи в контору не вернётся: новость, мол, надо искать, как ищут себе пропитание, и если за ней не гоняться, она сама, особенно интересная, к тебе на своих ногах не заявится. Его уже знали и понимали, что за видимой легкомысленностью стоит человек основательный, так что никто и слова не сказал. Лейф на лету подхватил свою дублёнку, повесил кожаную куртку и так, в дублёнке, вышел на улицу, надвинув на лоб клетчатую кепку.

Пересёк тротуар, затем улицу, потом ещё один тротуар и занял позицию у двери, через которую, без сомнения, должны были выходить служащие.

Он упёр одну ногу в стену, набил трубку и закурил, готовясь ждать.

Едва он успел выкурить трубку, как начали выходить сотрудники; двери по одной закрывались, и открытой оставалась лишь та, через которую, как он был уверен, должна была появиться Пия, если только не испарится в воздухе.

Он увидел, как она вышла.

На ней был плащ‑тренч поверх шерстяного свитера с высоким горлом, который казался ручной вязки, и тёмная юбка. На ногах — сапоги, голову частично прикрывал коричневый вязаный шерстяной берет. Из‑под него выбивались локоны натуральных светлых волос.

— Пия! — окликнул он.

Она не выглядела удивлённой.

Наверняка предполагала, что он её поджидает.

— Ну что ты скажешь теперь, Пия? Не говори, что судьба с нами не играет, что эти встречи, когда я уже почти успел тебя забыть, не подстроены, не навязаны какой‑то особой феей, которая во что бы то ни стало сводит нас вдвоём.

Пия промолчала.

Она и не пыталась убежать. Смотрела на него своим неподвижным, печальным взглядом, вызывая у Лейфа странное ощущение — смесь умиления, желания защитить и восхищения.

Вдруг он резко взял её под локоть и пошёл с ней по тротуару вниз.

— Я провожу тебя домой. Что берём — метро или автобус, такси?

— А если я попрошу оставить меня одну… — тихо произнесла она.