Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ПЯТАЯ

Он увидел, как она вышла, и облегчённо выдохнул.
Она огляделась по сторонам, и, наткнувшись на его взгляд, скривила губы в лёгкой гримаске и подошла к нему.

— Думал, я не приду?

Лейф улыбнулся. У него была простая, открытая улыбка и живой, искрящийся взгляд.

— Честно? Да. Я уже научен горьким опытом. Ты появляешься и исчезаешь ни с того ни с сего.

Пия за долю секунды успела передумать тысячу вещей, но не произнесла ни одной.

Она знала, на какой риск идёт, но не могла заставить себя остановиться и не позволить происходить тому, что происходило.

Какое‑то право на жизнь у неё было, верно?

Какое‑то — да.

Хотя, возможно, она заходила гораздо дальше, чем хотела бы. И, без сомнения, так и было.

Речь шла не о пустом болтуне.

Она была молодой, но уже успела пройти кое‑что в жизни и, по своему опыту и инстинкту, прекрасно понимала: Лейф — не глупый «манекен с витрины».

Он был настоящим мужчиной.

А если ей и хотелось бежать, то как раз от такого типа — от «настоящего мужчины».

И всё же она стояла здесь.

Лейф смотрел на неё тёплым, ласковым и даже защищающим взглядом, что делало ситуацию ещё опаснее.

— Ну, говори, что делаем. Мороз собачий, а мне хочется увести тебя туда, где мы сможем спокойно поговорить. Как тебе идея зайти в кафе?

— Ладно.

— Ты мало говоришь.

Она чуть приподняла плечи.

— Да.

— Почему?

— А что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Что‑нибудь о себе. Видишь, я, если захочу, могу рассказывать о себе без конца — и до конца дня, и всю ночь.

— Одни люди рождаются болтливыми, другие — нет.

— Ты как раз не из болтливых.

— Не особо.

— Я бы сказал — совсем.

— И сказал бы правильно.

— Пия, — он взял её под локоть и мягко притянул ближе к себе. — Знаешь что? Тебя очень легко полюбить.

Он почувствовал, как она напряглась.

Как будто готовилась к бегству.

И, разумеется, тут же выдернула руку.

— Пия, что с тобой? Стоит мне заговорить о своих чувствах — ты вздыбливаешься, как ежик.

— Расскажи мне про свой приют.

Он от души рассмеялся.

— Да я уже всё рассказывал. У меня нет комплексов по поводу того, что я — приёмыш у людей, которые не дали мне ни ласки, ни побоев. Кормить — кормили, но..

— Но, тем не менее, ты вырос… чувствительным.

— Не думаешь же ты, что чувствительность можно выучить?

— Нет, я знаю, что нет.

— Ты тоже кажешься мне чувствительной.

— Может быть, я и правда такая.

— У тебя тяжёлые воспоминания о детстве?

—Ни хороших, ни плохих.

—С кем ты жила?

—С опекуном.

—Ах…

—Но давай оставим это.

—О чём ты хочешь поговорить?

—Ни о чём. Рядом с человеком можно и молчать, правда?

—Мне кажется, — сказал Лейф, глядя на неё с нежностью, — что ты не очень привыкла к чьему‑то обществу.

—Пф…

—«Пф» — и всё?

—Смотри, вон там кафетерий.

—Ты идёшь, съёжившись, словно тебя холод хлещет.

—Он и хлещет.

—Тогда идём в это кафе.

Он мягко подтолкнул её, и они вошли.

Лейф обращался с ней с естественной, свойственной ему деликатностью — такой, какая была частью его характера и которую именно она в нём пробуждала. С первого взгляда было видно: она не из тех, кто болтается по кабакам и клубешникам и привычно держится с мужчинами развязно.

В дымчато‑зелёной глубине её глаз таилась та самая меланхолия, та… горечь? Да, Лейф бы сказал, что девушка несчастлива. Но, чувствуя, как сильно она не хочет говорить о себе, он просто вошёл с ней в зал, мягко ведя её под локоть к самому дальнему углу, к столику, стоявшему в стороне от остальных.

Он помог ей снять плащ, сам снял дублёнку и повесил её на ближайший вешалку.

—Хочешь перекусить?

—Ну…

***

Во время этого скромного чаепития Лейф раз за разом пытался прорвать осаду. Напрасно.
Она кивая соглашалась, качала головой или выдавала «да» и «нет» — вытащить из неё две слога подряд было почти подвигом.

— У тебя нет друзей?
— Нет.

— Ты когда‑нибудь была влюблена?
— Нет.

— У тебя есть парень?
— Нет.

И так — на всё.

Лейф наклонился над столом, всмотрелся в неё в упор. Даже протянул обе руки и выровнял ей лицо, откинув со лба светлые пряди.

— Пия, ты прекрасна…

— Не трогай… моё лицо.

— Мне нравится держать его вот так. И не думай, что это низкое или грязное желание. Хотя, если быть честным, ты его пробуждаешь.

— Что… я пробуждаю?

— Всё. Желание, благоговение, восхищение, молчание… почтение… Забавно. Я вовсе не святой, Пия, и всё же с тобой я бы не смог быть ни садистом, ни распущенным типом. Ты вызываешь во мне тысячу чувств, но ни одно из них — не греховное. И всё же…

Так как она молчала, он спросил:

— Тебе не хочется узнать, что скрывается за этим «и всё же»?

— Нет.

— И это тоже — нет?

— Который час?

— Только не говори, что ты уже хочешь уйти.

— Нет… Я просто спрашиваю, сколько времени.

И тут же сама взглянула на свои часы.

— Ты не хочешь, чтобы мы говорили о тебе и обо мне, да, Пия?

— Да.

— Почему?

— Лучше держаться в стороне.

— А о чём, по‑твоему, можем говорить ты и я, если не о нас двоих?

Она два раза слегка покачала головой.

— Ты не куришь? — спросил Лейф, не вынося её молчания.

—Нет.
—Ты никогда не курила?
—Нет.
—«Нет» что?
—Никогда.

—За всю жизнь мне не попадалась девушка молчаливее, — сказал Лейф, — и при этом столько говорящая глазами. В этом‑то и странность, Пия.

Она снова скривила губы в той своей гримаске.

—Ты что, не умеешь улыбаться, Пия?
—Не очень.
—Кто погасил твою улыбку?
—Пф.
—Снова «пф»?
—Может быть, жизнь.
—Сильно она тебя била?
—Не знаю.
—Как это — не знаешь?

И когда она опять растянула губы в ту же самую, лишённую улыбки гримасу, Лейф, заинтригованный и глубоко тронутый, спросил: