Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Потом он её отпустил, потому что она, затягивая пояс плаща, отходила прочь. Лейф поспешно надел дублёнку и двинулся за ней.

На улице стоял жуткий холод.

Лейф просто и естественно обнял её за плечи.

— Дай я тебя согрею, — пробормотал он. — Тут всё пылает… но как бы наоборот. Никогда ещё зимой в этом чёртовом Нью‑Йорке не было так холодно.

Она не отстранилась.

Шла рядом. Она была заметно ниже его ростом, изящная, почти хрупкая и до крайности женственная. Лейф, хотя вслух этого не сказал, вдруг с безрассудством захотел творить с ней любые безумства. Настоящее чудо, да ещё и такая ранимая, что стоило лишь посмотреть — и становилось ясно.

— Сейчас, если хочешь, пойдём в кино, — сказал он, — а потом свожу тебя куда‑нибудь поужинать. Целый вечер и ночь...

Пия чуть приподняла лицо.

Шапочка снова прижала её волосы, и от этого её необыкновенно голубые, влажные глаза казались ещё больше.

— А потом… что ты мне предложишь?

Он рассмеялся.

Смеялся мягко, приятным, низким смехом.

— Ничего, Пия. Не будь такой подозрительной. Но если ты захочешь… Хочешь?

Она не хотела хотеть.

В этом и было отличие, в этом и заключался её страх. С самого начала этот мужчина говорил слишком многое — её чувствам и её телу.

Она крепко сжала губы.

Лейф, почти прижимаясь к ней, наклонившись своей высокой фигурой и заглядывая ей прямо в лицо, шёпотом спросил:

— Так ты хочешь?

— Нет.

И не стала уточнять, чего именно — «нет».

— Ты же не знаешь, что я собирался предложить.

— Нет.

— Тогда почему отвечаешь?

Они выходили к ярко освещённой торговой улице. Темнота переулка, из которого они выбирались, чуть‑чуть рассеяла их уединённость.

Пия выпрямилась и мягко отодвинулась от него.

— Вот, Пия, — вдруг сказал Лейф. — Это моя карточка. Здесь написано, где меня можно найти и в какие часы. У меня свободны все вечера и ночи по воскресеньям и четвергам. Пожалуйста, — добавил он совершенно искренне, а Пия, что хуже всего, это чувствовала, — не думай, что я делаю тебе какое‑то сомнительное предложение. Ничуть, дорогая Пия. Я говорю это только на тот случай, если однажды ты почувствуешь себя настолько одинокой, что захочешь увидеть меня — наедине, у меня дома, — и вдруг заговорил о своей жизни. — Не реши и того, что я пользуюсь случаем. Я в самом деле испытываю к тебе уважение… почти благоговение, и не спрашивай, что именно в тебе это во мне будит. Видишь ли, Пия, у меня жизнь очень простая. Даже в чём‑то нелепая. Я и повар себе, и горничная, и уборщик в собственном доме. У меня есть друг, коллега по работе, понимаешь? Но ночами он почти не бывает дома. Живёт как хочет и появляется только тогда, когда уже вымотается. Придёт и спит — может спать двое суток подряд, или, по крайней мере, столько часов, что мне кажется, будто прошли целые дни. Когда я рассказываю ему, что встречаю тебя, — иногда я ему об этом говорю, — он только смеётся. Ги, так его зовут, не из чувствительных людей. Ни романтиком, ни впечатлительным его не назовёшь. Да и вообще у него нет чутья на настоящую дружбу. Ги, если сможет, изнасилует девушку — и даже не задумается. А я, когда иду с женщиной в постель, сперва спрашиваю, хочет ли она. Только не вздумай принимать меня за дурака из‑за этого — я не дурак. Я очень страстный, люблю женщин и отлично с ними провожу время, но в этих связях — ни с моей стороны, ни с их — нет никакого чувства. Поэтому и говорю: если когда‑нибудь твои чувства ко мне проявятся, даже где-то на задворках подсознания, приходи ко мне домой, и если ты не захочешь ложиться со мной, я не буду тебя соблазнять. Мы просто сможем поговорить. Лучше быть вместе и говорить о чём угодно, чем быть поодиночке и тосковать друг по другу. Что скажешь?

—Ничего, Лейф.
—Правда, тебе совсем нечего сказать?
—Почти.
—Ну так скажи это «почти», что хочешь.
—Да это неинтересно.
—Ты во что бы то ни стало не даёшь мне узнать тебя по‑настоящему.

Она и впрямь решила держать его на расстоянии, но не из упрямства — она боялась самой себя.

Оттого, что Лейф всё время попадался ей на жизненном пути, она чувствовала, как начинает к нему тянуться, как всё выше поднимается его ценность в её глазах.

От таких оценок она всегда убегала.

Они были ей нужны.
Даже если бы и не были нужны…
Но как женщине — были, и именно поэтому она и бежала от них.

—Который час? — спросила она, чтобы отвлечь его.

Лейф взглянул на наручные часы.

—Десять. Рано, правда? Что тебе нужно делать?

Ничего.
И всё.

Она чувствовала, как его рука легла ей на плечо и мягко сползла по правому, так что пальцы бессильно свисли.

Она устремила взгляд вперёд.

Улица снова темнела.

Она не хотела, чтобы Лейф провожал её до дома.
Впрочем, и жил он не в этих краях. Ей надо было сесть в метро и при первой возможности исчезнуть в его пасти, а Лейф пусть идёт к себе, если хочет, и пережёвывает там свою боль и одиночество.

Ей было больно оттого, что всё обстоит именно так.

Но и себя ей тоже было жаль.

Вдруг Лейф сильнее сжал её руку, и голова Пии оказалась словно зафиксирована в кольце его локтя.

Он так и посмотрел ей прямо в глаза:

—Пия, у тебя есть какая‑то боль?
—Боль?
—Это читается в твоих глазах.
—В моих глазах?
—Я всё время спрашиваю себя, что у тебя в глазах, Пия.
—Не знаю.
—В них будто спрятана горечь — внутри, в радужке, в зрачках. Какая у тебя боль, Пия?

И, поскольку она молчала, он наклонил голову под её голову и взглянул совсем близко.

—Мне бы хотелось утешить тебя. Ты не хочешь, чтобы я тебя утешал, правда?
—Нет.
—Почему?
—Не хочу.
—Но ты чувствуешь, что нуждаешься в этом утешении.
—Не знаю, чувствую ли.

—Ты такая, какая есть, — сказал он ласково. — Вот такая… ты. И я уже понемногу разбираюсь, какая ты. Пия, — его голос потеплел, и Пия испугалась, — ты хочешь зайти вон в тот ресторан?