Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Она дрожала.
Он это заметил.
Сам он тоже был до предела обострён, он был каким‑то другим, непривычным для себя.

Что с ним происходило?
Неужели эта девушка так сильно его задела?

В этот момент официант подал им суп, и они оба отодвинулись друг от друга, молча – каждый в своём углу. Общий поцелуй, несомненно, сказал им куда больше, чем любые слова.

Первая заговорила она. Внезапно — и как‑то странно: торопливо, резко, поднося чашку с консоме к губам почти с вызовом:

— Мы больше не увидимся.

— Что ты сказала?

— Нет.

— Но почему?

— Нет.

— Пия…

— Нет.

Голос её был обрывистым.
Удушливым.

Он забыл о консоме — тот остывал, нетронутый.

Через стол он перехватил её тонкие пальцы и стиснул их судорожно, почти жестоко.

— Я не смогу без тебя.

— Я же тебе…

— Скажи.

Сказать?

Было ли ей что сказать?

Ей скорее хотелось закричать, но она промолчала.

Она ощущала это тёплое, цепкое прикосновение к своим пальцам.

С трудом вырвала руку, как смогла.

— Пия, не может быть, чтобы мы перестали видеться.

— У меня есть твоя визитка.

— Ты ею воспользуешься?

— Не знаю.

И это было правдой.
Она не знала.

Она была человеком: уязвимой для желаний, страстей, тревог и чувств.

Но…

— Пия, не говори мне, что теперь я должен тебя не видеть. Это всё равно что убить меня. Никогда ещё я не чувствовал такой муки. Сейчас чувствую. Это… это как потребность тела и души.

— Прошу тебя.

— Ты не хочешь, чтобы я так говорил.

— Нет.

Она снова потянулась к чашке и стала пить консоме.

Лейф чувствовал жар на лице, безумную пульсацию в висках.

— Пия, — прошептал он после короткой паузы, — ты мне нужна.

— Замолчи. Замолчи.

— И я нужен тебе. Я чувствую. Предчувствую, знаю… Я это в тебе вижу.

Так и было.

Это рождалось изнутри.
Из крови, из тела, из каждого удара сердца.

Это было слишком сильно.

Тот поцелуй, прикосновение пальцев.
Всё.

Его на миг охватило безумное искушение — швырнуть ей визитку в лицо.

Но он не мог.

Он знал: с его стороны всё было просто, а с её — естественно, раз она это приняла.

Она ела торопливо.
Готовая вот‑вот сорваться с места и убежать. В любую секунду — броситься прочь.

…о своих грехах, своих добродетелях, своих недостатках, своих тревогах... хотелось ей рассказать.

— Вкусное мясо, — спокойно заметил он, не подозревая, какой вулкан клокочет внутри Пии.

— Да.

— Хочешь чего‑нибудь ещё?

— Нет.

И она ела.

Торопливо, словно вдруг не существовало в мире ничего, что доставляло бы ей большее удовольствие.
Но это было не так.

Были и другие удовольствия, другие томления.

Однако она ела поспешно, будто боялась остановиться.

— После я отведу тебя в кино, Пия.

Нет.

Она больше никуда не пойдёт.
С неё хватит.

Тот поцелуй разбудил все её дремавшие тревоги, все подавленные желания!

Судьба… Что такое судьба?
Она ещё сумеет переломить свою судьбу.

Как?

Это будет нелегко.
Но и раньше многое стоило ей усилий — и всё‑таки было сделано…

***

Обед закончился.
Слишком быстро.

Она ела так, словно её завели, как механическую, — и не сводила с него глаз.

— Пия, не смотри на меня так.

Он не сказал, как — он знал.
Чувствовал.

И когда он снова обхватил её лицо ладонями, она не вырвалась из этого прикосновения. Не могла. Хотела бы быть сильной — но такой силы в ней не было.

Без искушений все сильные.
А с ними… всё уже не так просто.

— Пия… ты дрожишь.

Это было правдой.

Дрожали её губы, которые он собирался поцеловать. Дрожало всё тело и, больше всего, — её внутренняя крепость.

— Пия… кажется, я схожу по тебе с ума.

Чтобы он замолчал.
Только бы замолчал.

Но… могла ли она заставить его замолчать?

Не могла.

Что‑то внутри трескалось, ломалось.
Та самая крепость.
Тот бастион.
Та решимость быть… честной.

Она ощутила, как его губы жадно, настойчиво ищут её губы. Некоторое время.

Долгое?
Да. Или короткое. Разве это так важно?

Вдруг она отняла свои губы от его — и почувствовала, как его пальцы соскальзывают с лица вниз, к её груди.

Нет.

Дальше она не выдерживала.

Она желала этого прикосновения. Вот почему её так бросило в дрожь.

Она вскочила.

— Пия, куда ты?

Знала ли она сама?

Её движения были почти автоматическими.

— Пия, подожди.

— Да...

Но она не ждала. Торопливо напялила плащ и бросилась прочь.

Так же, как и прежде. Но всё же иначе.

Оставляя на нём это прикосновение, этот след.

— Пия!

Девушка уходила, не застёгнув плащ. Убегала от него.

Лейф понял, что не догонит её, если не выскочит, бросив счёт неоплаченным и не забрав свою куртку.

— Пия! — кричал он.

Девушка убегала. Ускоряла шаг.

Казалось, за ней тянулся шлейф — это плащ развевался в воздухе, который она сама же и рассекала своим бегом.

— Пия, я же тебе…

Официант подскочил вовремя, будто опасаясь, что этот оборванец (а вид у него был именно такой), неизвестно откуда взявшийся, сейчас сбежит, не расплатившись.

— Сеньор…

— Счёт, быстро.

Официант почти бегом помчался выполнять.

Но когда Лейф заплатил и вышел, прижимая под мышкой свою дублёнку, в лицо ему ударил леденящий холод.

— Чёрт! — выкрикнул он.

Он торопливо надел дублёнку и всмотрелся в ночную улицу, ища женский силуэт.

Ни следа.

Люди поднимались и спускались, текли в обе стороны.

У Лейфа вспотели виски, во рту что-то содрогнулось — память о том поцелуе.
О том робком, а может, отчаянном трепете девушки.

Он вгляделся в улицу.

От неё не осталось ничего.

То есть, осталось — в нём самом: в губах, в ладонях, в том едва уловимом запахе лёгкого туалетного одеколона.
В её певучем голосе, который, словно странное заклятие, проникал в уши.