Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Он медленно повёл её, наклонился над диваном, почти как в поклонe. Посадил рядом с собой. Смотрел, как заворожённый.

— Ты пришла, — шептал он. — Пришла…

— Но… мне надо уходить.

— Сейчас ты не можешь, Пия. Я один. Опустошён. Ты даже не представляешь, через что я прошёл всё это время. Это было так, будто у меня украли полжизни, а вторую половину оставили висеть на волоске. Я не знаю, почему ты так глубоко во мне засела, ведь мы почти не были знакомы. Но факт в том, что я люблю тебя. Пожалуйста, выйди за меня замуж.

Пия попыталась подняться, но Лейф удержал её за обе руки.
Он осторожно уложил её на спину и, склонившись над ней, отчаянно посмотрел. Вдруг впился губами в её шею, и Пия издала приглушённый стон. В его движении было нечто невыразимое: благоговейная осторожность, бережность и уважение, когда он целовал её горло, скользил губами по её лицу и снова находил тёплое гнездо её рта.

Поцелуи были долгими, тянущимися, живыми, взволнованными, но в то же время не оставляли сомнений.

Пия заёрзала у него под телом.
Пыталась вырваться — но на самом деле не двигалась.

Она не могла этого терпеть — и терпела. И разделяла.

Она чувствовала руки Лейфа у себя на теле — ласковые, медленные, скользящие по груди, по талии, и в этих прикосновениях было столько заботливой мягкости, что Пия, которая хотела бы сейчас возмутиться и почувствовать себя оскорблённой, — не чувствовала этого.

Не могла.

В ней рождалась тысяча греховных желаний.
Или милосердных.
Или… утешительных — для всех её давних бед.

В какой‑то момент она сама прижалась к нему.
Закрыла глаза.

Она уже не могла без Лейфа.
Без этого.

Она была полностью во власти его жажды — потому что это была её собственная жажда.

Она не уловила, когда именно это случилось.
Но это случилось.

Голос Лейфа звучал низко. Он что‑то говорил.

Что именно?

Пия почти не слышала.

Её губы были приоткрыты, и ей хотелось сказать тысячу вещей, которых Лейф всё равно не понял бы.

Да и не было в этом никакого смысла в тот момент.

Внезапно Лейф поднялся, шатаясь, подошёл, выключил верхний свет и включил лампу в глубине комнаты, от которой падал лишь слабый, тонкий луч.

— Лейф… я не хочу.

— Пия… это неизбежно.

— Я говорю…

Её голос утонул в мужских губах.

Эти поцелуи были приятными, медленными, тревожащими, лишающими сил.

К тому же всё было так, словно какое‑то онемение сковало её, и глубокий экстаз накрыл её целиком.

Халат Лейфа уже валялся в углу, а рубашка Пии казалась бесполезной тряпкой на полу.

Слабый свет едва освещал две переплетённые фигуры в глубине дивана, а экран ноутбука отражал.

Пия успела подумать о бесчисленных вещах.

О всех жертвах, которые приносила годами.
О всей своей горечи и сдержанности.

Но Лейф был над ней, и любил её сейчас всей своей душой, всем своим чувством.

Бежать от этого было бессмысленно.

Как бессмысленно было бы кричать и бунтовать.

Она, конечно, не была здесь по принуждению Лейфа и не была настолько глупа, чтобы думать иначе.
Она здесь потому, что сама пришла. Потому что прочитала заметку в газете, потому что сомневалась — днями, часами, — и при этом знала: если придёт, то не застанет Лейфа больным.

Она чувствовала это с самого начала.

Поэтому её не так уж сильно поразило, когда дверь открыл живой, здоровый Лейф.

Взволнованная и дрожащая, с обнажённой до предела чувствительностью, она сама делала те невыразимо нежные движения — обнимала его шею, судорожно запутывала пальцы в его взъерошенных волосах.

Она не знала, сколько времени прошло.

Её пальцы то судорожно сжимались, то разжимались, а потом вдруг замирали — так же, как замер придавивший её своим телом Лейф.

Она знала, что он чувствует.
О чём думает.

Она могла бы развеять его сомнения.
Закричать ему тысячу слов.

Но не могла.

Она почти ожидала, что вот‑вот услышит упрёк.

Но нет. Лейф медленно приподнялся и молча, не глядя на неё, отыскал халат и накинул его.

Она, смущённая, пылая, как мак, всё ещё дрожа, схватила блузку и штаны и в спешке натянула на себя.

Повисла тишина.

Словно мучительная нерешительность, растянутая до бесконечности.

Лейф стоял к ней спиной. Смотрел прямо перед собой.

Он казался предметом.
Чем‑то неподвижным и в то же время сжавшимся, словно голова втянулась в плечи, а руки, спрятанные в карманы халата, вот‑вот дотянутся почти до колен.

Перед этой страшной, осязаемой тишиной Лейфа и его спиной, всё больше сгибающейся с каждой секундой, Пия словно сжалась внутрь себя и сделала шаг назад.

Молчание становилось невыносимым, и всё же она предпочитала его тем словам, которые, как предчувствовала, мог бы произнести Лейф, если бы решился что‑нибудь сказать.

Она оглянулась по сторонам с почти растерянно‑открытым выражением лица и сделала ещё шаг к двери.

Надо было как‑то разорвать это молчание, сказать хотя бы одно «прощай». Она уже надела полушубок, сунула руки в карманы, сжала кулаки и потянула полы вперёд, так что тот стал почти как длинная откинутая пола.

Вдруг он обернулся. Пию пробрала дрожь с головы до пят. В глазах Лейфа не было гнева, но выражалось нечто бесконечно худшее для неё и её хрупкой чувствительности. Они были полны вопросов, немых упрёков, боли… Глубокой боли, от которой мужские веки тяжелели и опускались, будто он хотел пронзить её тем узким просветом глаз и проникнуть в самую глубину её души.

***

Словно можно было сказать, что ничего не произошло.
И всё‑таки произошло так много, произошло всё — так, что между ними почти не осталось тайн, по крайней мере в страстном, бурном, эмоциональном и даже темпераментном смысле.

Это была стремительная отдача, во время которой женская душа приоткрылась, и потому Лейф не мог поверить в то, что только что открыл для себя.
Перед кем он стоял? Перед женщиной «легкого поведения»?
Перед уличной девкой? Перед девушкой, как выражался Ги, кокеткой, готовой завоевать расположение такого дурака, как он?