Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Он не сказал Ги ни слова. Тот бы только посмеялся над ним.
Первое, что Ги непременно сказал бы — и, возможно, был бы по‑своему прав, — это что все женщины одинаковы.
Но даже с этой обнажённой, всегда открытой и кровоточащей раной в душе Лейф не мог вообразить ту тихую, красивую, чувствительную, хрупкую девушку женщиной лёгкого поведения.

Он её не искал — это было правдой.
Он больше не ходил с рынка на рынок, не заглядывал в каждую кассу. Но должен был признаться себе, и признавался, что, стоило ему увидеть со спины хрупкую светловолосую девушку, похожую на неё — или только казавшуюся ему похожей, — он, как безумный, бросался догнать её и посмотреть в лицо.
И каждый раз чувствовал себя так, словно его избили, когда убеждался, что это не Пия.

Он любил её.
Было бессмысленно бороться с этим чувством, которое, в сущности, даже не было бурной страстью, и именно потому, возможно, было крепче...

Он хорошо знал себя.
Никогда прежде он не испытывал любви к какой‑то одной, конкретной женщине и не мог спутать мимолётное желание с таким глубоким чувством, которое, даже обманутое, всё равно оставалось в нём — постоянно тоскуя, причиняя боль и в то же время принося странное, мучительное наслаждение одним только воспоминанием.

В конце того же месяца, под вечер, когда он шёл один, рассеянный, укутанный в свою дублёнку, хотя холода уже почти не было, он её увидел.

Она прошла рядом и не заметила его.

Это был тот самый тротуар у большого, молчаливого госпиталя, громоздившегося на другом конце улицы.

И, как тогда, в путаных, туманных сумерках он снова увидел чью‑то сутулую фигуру, сидящую на деревянной скамье. Сначала он её не узнал, но в памяти всплыл тот первый раз, когда увидел её на этом самом месте. Тогда он тоже не понимал, почему вообще идёт через эту площадь, ведь это вовсе не была дорога к его дому.

Он отступил на два шага, вгляделся в женский силуэт, дал глазам привыкнуть к туманной темноте, выпрямился, сделал шаг вперёд, потом ещё шесть.

Пересёк тротуар и вошёл на площадь.
И, как в тот раз, опустился рядом с ней на скамью, не произнеся ни слова в приветствие.

Это была она — Пия.
На ней был почти белый плащ‑тренч, перехваченный в талии поясом, на ногах — сапоги, под плащом — чёрная юбка и плотные, из толстой шерсти, красные гольфф.

Этот цвет удивительно шёл к её волосам, к лицу, к бешено‑синему цвету её влажных глаз…

— Пия… — прошептал он. — Ты…

— Привет, — сказала она отрешённым голосом.

— Что ты здесь делаешь?

— Сижу, — неопределённо ответила она. — Уже не так холодно… Здесь неплохо.

Ни малейшего намёка на «то самое», как будто они были давние знакомые, которые вовсе не близки и едва ли вообще дорожат друг другом.

И всё же в его сознании было вбито, словно гвоздь, то невыразимое и в то же время горькое, неблагодарное по ощущениям, воспоминание, а в её душе всё всплывало разом, наваливаясь так, будто причиняло невыносимую боль.

— Пия… Мне столько нужно было тебе сказать. Странно, правда? Уже месяц прошёл… — он подступал к самому главному осторожным, приглушённым тоном, без упрёка. И именно это ранило её сильнее всего: что он был таким. Таким, каков он есть. Она бы многое отдала за то, чтобы он оказался садистом, проклятым сексуальным извращенцем, отвратительной крысой из сточной канавы — только бы можно было его ненавидеть. — Я не искал тебя, Пия. Это правда. Но теперь понимаю: каждое мгновение этих тридцати дней я без конца хотел увидеть тебя.

Пия не шевельнулась. Она сидела вполоборота, и так и осталась сидеть, так что Лейф видел только её чистый профиль.

— Пия, скажи, пожалуйста, что ты здесь ищешь?

— Ничего.

— Расскажи, что происходит в твоей жизни. Происходит что‑то, чего я не знаю? Может, есть то, что я мог бы для тебя сделать? Защитить тебя. Убить того, кто причиняет тебе боль…

— Не выдумывай себе сказки. Реальность берёт своё, — она раскрыла свои тонкие ладони. — Всё вот так… раскрыто, вот так. Реальности — они как ладони рук.

— Но… какие реальности?

— А разве это имеет значение?

— Мои чувства к тебе, Пия, не мимолётны.

Она тихо сказала:

— Как‑нибудь зайду к тебе домой.

Чёрт… Так было только хуже.

— Что происходит в твоей жизни, раз ты так себя унижаешь?

Пия пожала плечами.

— Я приду, — повторила она. — В четверг приду. Постарайся быть дома.

— Мне больно это слышать.

— Что я приду?

— Что ты говоришь об этом вот так… Так, с такой леденящей холодностью.

— Ты думаешь, я хожу со всеми, да? Ты тогда так подумал.

— Пия… я сам не знаю, что я думал. Не знаю, что сейчас думаю. Не хочу думать, когда речь идёт о тебе.

Пия поднялась.

Посмотрела вдаль.

— Автобус вот‑вот подойдёт. Я ухожу, Лейф. Прощай.

Он тоже поднялся и схватил её за руку. С отчаянием сжал её.

Пальцы прямо впечатывались сквозь ткань.

— Ты ведь не шлюха, правда, Пия? Сядь снова. Не говори, можешь молчать — неважно. Но дай мне говорить. Мне нужно всё это выговорить, даже если мои слова толком не вяжутся… Мне надо говорить. А тебе — слушать. Или хотя бы сделать вид, что слушаешь.

И он мягко подтолкнул её обратно к деревянной скамье, которая теперь казалась не такой холодной, как в тот первый раз.

***

— Я очень широко и свободно смотрю на любовь и девственность.
Я не осуждаю женщину, которая по той или иной причине оступилась из‑за любви к мужчине, в которого верила. Я так не сужу. Я понимаю и прощаю.
Но есть и другой тип женщин — например, подружки Ги, которые отдаются за деньги, из каприза, ради того, чтобы каждый день испытывать новые ощущения с разными мужчинами. Вот это я осуждаю без оговорок. И, думая о тебе, тихо разбирая по крупицам твою натуру, насколько ты вообще позволяешь себя разглядеть, — я не могу принять, что ты живёшь такой жизнью.

Пия молчала.

Смотрела перед собой неподвижными глазами, даже не мигая. Руки снова спрятаны в карманах плаща, и казалось, она всё глубже втягивает голову в плечи.