Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Он не пошёл к этому дому ни в тот же день, ни на следующий. И только спустя время, будто сама судьба играла с ним, с Пией и всем, что ещё могло с ними случиться, он однажды утром решил всё‑таки появиться в том подъезде, расспросить о ней и хотя бы частично выяснить: что скрывает Пия, как она живёт и с кем.

Он припарковал машину недалеко от дома из красного кирпича и быстрым шагом пересёк улицу.

У самого подъезда его поджидала крайне неприятная картина.
Похоронный стол, накрытый чёрной тканью, и несколько белых листков, на которых виднелось всего несколько подписей.

Он наклонился посмотреть имя умершего.

Это был мужчина по имени Генри Дарроу.

Лейф пожал плечами и огляделся.

Подъезд был узкий, лестница — тесная, с оббитым, объеденным по углам камнем. В воздухе стоял запах капусты и сырости.

Сверху спускалась довольно пожилая женщина, хромая, опираясь на трость; Лейфу пришлось прижаться к стене, чтобы дать ей пройти.

Он решил спросить о Пии. Если женщина живёт в этом доме, возможно, она знает девушку. Трудно представить, чтобы Пия жила здесь и при этом осталась бы для всех незамеченной. К тому же она точно должна была обитать в этом доме: всего семь ночей назад он сам видел, как она туда вошла.

— Сеньора, простите… Не подскажете, живёт ли здесь девушка по имени Пия?..

Женщина, казалось, была глуховата: она поднесла к уху руку вместе с тростью, а другой рукой упёрлась в стену. И вместо ответа сказала:

— Вот видите… наконец‑то он умер.

Лейф бросил взгляд в глубину подъезда и поспешно отвёл глаза от траурного столика, на котором стоял распятый Христос.

— После стольких лет болезни… Да упокоит его Господь.

Похоже, здесь были католики.

Мёртвый Лейфа не интересовал; он уже хотел снова спросить о Пии, но женщина его опередила:

— Нельзя сказать, чтобы у него чего‑то недоставало. Она жила только для него, годами и годами. Замечательная была женщина.

Лейф, вечно вынюхивающий всё подряд, подумал, что вместе с Пией, возможно, нашёл и хорошую историю. И решил подыграть хромой.

— Вы про умершего?

— И про неё тоже.

— Значит, он много лет болел?

— Ещё бы. В больнице лежал.

— А, значит, он, бедняга, умер не здесь…

— В квартире? Нет, что вы. Болезнь у него была долгая, — охотно продолжала она, довольная возможностью всё рассказать. — Из тех, что не лечатся, понимаете? Из тех, про которые известно, когда начинаются, но никогда — когда кончатся. А до того долго ходил совсем никакой, на работу еле плёлся… Так и стал ухудшаться, пока врачи не выяснили, чем он болен. А как оказалось, что всё очень тяжело и запущено, его, значит, однажды и уложили в больницу. Иногда он всё же приходил домой, знаете? Ему разрешали ненадолго уйти из больницы, и он как‑то тянул. Она работала ради него, а он только расстраивался, что так вышло. Чудесный был человек. Пожилой, понятно дело, слишком стар для неё. Мы здесь так и не поняли, как они вообще поженились. Не знаем, когда свадьбу сыграли, — всё рассказывала, причитая, женщина, всё так же прижимая руку к уху, на случай если собеседник вставит слово, а может предложение. Но Лейф, похоже, предпочитал слушать, а не спрашивать: он уже понял, что история уходит в ту же мрачную и горькую колею, что тысячи других историй, какие случались в жизни. — Потому что когда они сюда въехали, уже были женаты, и он уже был слабенький. Потом и совсем разболелся, а она оставляла его одного и бежала на работу, а потом обратно — бегом.

Лейф решил прервать этот поток:

— И в итоге он умер.

— Его сегодня на рассвете привезли, уже покойником. Там, наверху он. Худющий — просто кожа да кости. Я только что от него. А она… как каменная, — женщина постучала по трости. — Бледная, как покойница. — Она резко понизила голос: — Думаю, она никогда не была влюблена в него. Ну как можно влюбиться в такого старика? Но всё равно — любила его, это было видно. Любила, как отца. — Сплетница перевела дух, и Лейф попробовал пройти мимо, но она преградила ему дорогу тростью. — А уж откуда взялся ребёнок — этого никто понять не может. Она родила его несколько месяцев назад и каждое утро гуляет с ним в коляске. А когда работает по ночам, девчушка одна ей помогает, хорошая девчушка то.

Лейф широко раскрыл глаза.

— Если покойный был так тяжело болен, как он мог ребёнка зачать?

У женщины беззубой рот изогнулся в хитрой улыбке.

— Вот и мы, соседи, тем же вопросом задаёмся. Но она такая хорошая, такая работящая и такая тихая… что никто не смеет и пикнуть. И даже бывает, что по воскресеньям мы берём ребёнка к себе. Я вот, представьте, с радостью с ним сижу, хоть сама едва на ногах держусь. Но малыш спокойный, почти не шевелится, весь день спит. Она таскает колыбельку туда‑сюда, а когда несёт его в ясли, пользуется такой коляской, знаете, складной.

Лейф почувствовал, как от отчаянья у него выступил пот на лбу.

Какое ему было дело до всего этого? Хотя… возможно, время он тратит не зря, и если перескажет всё коллеге, который занимается подобными темами, тому это пригодится.

— Видите ли, — не унималась женщина, — что хуже всего нам пришлось стерпеть, несмотря на то что мы её очень любим, так это историю с ребёнком. Она никому ни слова не объяснила, вы уж не думайте. Она вообще никогда лишнего не скажет: «Доброе утро, добрый вечер» — и на этом всё. Но зато, если кому нужна помощь и постучать к ней в дверь, она всегда готова всем помочь.

— Сеньора… — попытался вставить Лейф.

Но женщина его не слышала, и, похоже, ей так нравилось говорить, что она продолжала развёрнуто пересказывать журналисту все эти несчастья, добродетели и грехи.

***

— Ошибиться может кто угодно, правда ведь?

Лейф кивнул:
— Даже святой не без греха.

Женщина расхохоталась, обнажив красные дёсны:

— Вот‑вот, это я и сказала соседкам, когда увидела её с животом. «Прижало её», — говорю. Отец ребёнка — не муж, это ясно, бедняга в больнице еле живой. Но что нас удивило: она, уже с животом вперёд, всё равно ходила к нему в больницу. Носила ему всякое, никогда визита не пропускала. Я так думаю, она должна была сказать мужу, кто отец ребёнка, как считаете?