Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лейф, ошарашенный, взвинченный, с взбитыми нервами, озирался по сторонам.
Квартира была бедной. До предела скромной. Но — чистой. Мебели почти не было, и всё же она чем‑то напоминала Пию.
Глупость, правда?
Он сам понимал, какая это нелепость, но всё равно продолжал думать, что квартира похожа на Пию — своей хрупкостью, опрятностью, чем‑то неуловимым.

Голос Пии звучал тихо.
Дрожащий. Совсем не громкий, как всегда. Но теперь в нём было больше открытости, больше ясности. Это был уже другой голос — голос женщины, рассказывающей о горькой жизни. Не тот, который он слышал во сне, представляя её в своих любовных фантазиях.

— Папа умер рано, — начала Пия, — умер, ничего нам не оставив. У него был друг. Он назначил его моим опекуном. Мне тогда было двенадцать. Я переехала к этому человеку, Генри. Никогда не могла на него пожаловаться. Он меня вырастил, выучил, работал, чтобы мне было что есть. Он был мне как отец… Я его очень любила, Лейф. У меня не было ни одного плохого воспоминания о нём. Думаю, он любил меня так сильно, что вообще забыл о собственной жизни… Он был коммивояжёром, работал без отдыха. Воспитывал меня, как мог. Даже лучше, чем мог. Я думаю, он просто меня боготворил. А когда мне исполнилось двадцать, однажды он сказал мне… что любит меня.

— Пия, тогда ты должна была сбежать.

— Я не могла, — покачала она головой. — Я его очень любила. Не могла причинить ему боль. Он не просто просил… он умолял, уговаривал… — она закрыла лицо руками. — Я вышла за него замуж, Лейф. У меня не хватило сил ни в чём ему отказать. Не было ни единого дурного воспоминания о том, как он ко мне относился, зато была огромная нежность…

— Но он был старше тебя в два раза, Пия, — мягко сказал Лейф. — Ты должна была подумать сначала о себе, а уже потом о нём.

Пия посмотрела в сторону, вдаль, её глаза блестели от слёз.

— Я не знала другого мира, кроме того, что был рядом с ним. И других мужчин, кроме него, я не видела. Он всегда был добрым, нежным, заботливым… О любви я не думала вообще — до тех пор, пока не начала узнавать тебя. Тогда да, тогда я впервые задумалась об этом — о желаниях, которые невозможно подавить… О физическом влечении, о том внутреннем порыве, который всё сметает и всё оправдывает. Когда ты спрашивал, я не могла тебе всё это рассказать. Мне было стыдно признаться, что я вышла замуж из жалости и нежности к человеку, который вполне мог быть моим отцом. Да откуда мне было знать… Я тогда была уже изранена, уставшая, вымотанная. Он почти сразу заболел. Ровно через год после свадьбы стало ему плохо. То в командировку съездит на день, то неделю валяется дома. Я никогда не работала. Мы жили в другом районе, более деловом, не в этом.
Когда я решилась переехать, это было потому, что на ту квартиру мне с моей заработной платой уже не хватало, а Генри почти не держался на ногах… Я больше года таскала его по врачам, от одного к другому...

Лейф взял её ладони в свои.

— У тебя руки ледяные, — прошептал он.

— Я вся как в оцепенении, — ответила Пия. — Я собиралась похоронить Генри, а потом пойти к тебе. Привести тебе ребёнка. Всё рассказать. Больше я не могла так жить. Но я не должна была поступать с Генри так… Я ему всё призналась, и он сказал, что, ну… это естественно, что ему больно, но чтобы я себя не корила… — она снова закрыла лицо руками. — Я никогда не смогла его ненавидеть. Даже когда он взял себе право на моё тело. Не смогла. Я слишком его любила. Всем ему была обязана. Если бы не он, я осталась бы одна, а так… я отдалась ему вся, помогала, работала ради него. Ты не представляешь, как ему мучительно было от того, что я вынуждена работать, но другого выхода не было.

— Пия, родная… сколько же ты всего вынесла…

Она убрала руки от лица.

— Я уверена, — сказала она тихо, — если бы он не заболел и если бы потом не появился ты… я бы так ничего и не стала чувствовать. Я никогда никого не любила. Не знала, что такое страсть, возбуждение, не знала даже, что значит быть действительно желанной, полностью принадлежать кому‑то. Если этого не знаешь, то ты ничего и не замечаешь. Но Генри заболел, а я встретила тебя. И моя жизнь перевернулась. Я от тебя бежала. Конечно. Ты был моим искушением. Моей молодостью, моей страстью. Всем тем, чего я раньше не знала…

Лейф резко вскочил.

— Не надо больше об этом, — сказал он. — Скажи лучше, где ребёнок?

— У моей коллеги, та что в кинотеатре работает. Я отнесла его ранним утром, ещё до того, как привезли тело.

— Ладно, я обо всём позабочусь. Нужно похоронить твоего мужа, а потом мы заберём малыша и поедем ко мне. У меня теперь другая квартира, живу один, меня повысили… Мы поженимся, как только сможем, хотя, кажется, прежде чем пройдёт девять месяцев, это делать нельзя. Впрочем, это не так важно. Главное — чтобы мы жили вместе, а уж когда можно будет расписаться, распишемся, — он провёл пальцами по её волосам. — Страдания кончились, Пия. Теперь всё будет по‑другому. Разве только я тоже не заболею, и тебе снова не придётся тащить на себе ещё один крест, зарабатывая на мой хлеб. Но дай Бог, чтобы этого не случилось. Забудь прошлое. Я устрою всё с похоронами.

— Всё уже устроено. За ним приедут через два часа.

— И что это у тебя за соседи, если в такой момент никто с тобой не сидит?

— Они хорошие, но с тех пор, как родился Лейф…

— Лейф?.. — он вздрогнул.

— Я назвала его в твою честь.

— Боже, Пия…

Он крепко прижал её к себе.

Она была другой.

Такой, какой он и представлял её все эти месяцы. Ни больше, ни меньше.

Нежная, тёплая, красивая, хорошая… благородная и честная.

— Не понимаю, — прошептал он ей на ухо, обнимая. — Как ты смогла меня простить и молчать, когда я попрекал тебя «другими мужчинами» в твоей жизни?

— Я тебя понимала, Лейф. Ты имел на это полное право.

— Но почему ты не оправдывалась?

— Было бы только хуже. Если бы я тогда начала рассказывать тебе свою жизнь, ты бы попытался меня защитить, прикрыть собой… А я этого не вынесла бы. То, что Генри болен, а я в это время счастлива с тобой… Во мне это не укладывалось. Поэтому в тот раз я и ушла, не сказав ни слова. Я не пришла в тот четверг, потому что… узнала о беременности.