Расскажи о сиянии, Олькко

Глава 2

— Уточка, подружка, куда ты собираешься?

— На север, яичко чернó высиживать.

— А кто из него вылупится?

— Смерть-смерточка.

Олькко, должно, лежит спиною на морской воде.

Волны бегают рядками. Туда-сюда, сюда-туда, баюкая. Море это странное — ни холодное, ни мокрое, ни солёное. И как постеля ни мягкое, ни жёсткое.

Вокруг в черноте непроглядной ничего нет. Потому Олькко может очень хорошо вообразить, как-что было по сказкам перед Сотворением Мира.

Не сразу, но Олькко вдруг понимает, что кто-то его зовёт. Звонко и настойчиво:

— Олькко!.. Олькко-о-о!

Слабо. Едва узнаваемо.

А ещё Олькко понимает, что с ним кто-то долго-долго уже говорит. Другой, другой кто-то… Голос бесцветный, немощный, скорбный, неприятно булькающий. Точно лёд, что, прозрачный, невидимый, стукает и перекатывается в талой воде: «Ольк-к-к-ко!..»

— Пой… Пойдём с-со мной, — разбирает Олькко среди бормотаний что-то вроде мольбы. — Пойдём с-с нами.

* * *

Море по-прежнему качает Олькко, но чернота, как в ненастный рассвет, светлеет, проясняется.

Олькко, оказывается, неверными ногами стоит на скользких палубных досках идущего по своим делам корабля.

Ходом же корабля, за резным щерящимся змеем на носу, к Олькко широченной спиной — широченной из-за шерстяного плаща тоже — любуется и хозяин корабельный.

Олькко очень — очень-очень! — хочется сорваться с места, вскочить зайцем к змею на нос и заорать что есть мочи. Чтоб разнеслось да отразилось от скал и шхер!.. Было, было так у Олькко раз — отец, напуганный, долго тогда к веселью его, Олькко, ругался.

— Пойдём, Ольк-к-к-ко… — клекочет приглашающе льдистый тот голос. — По… Побываешь т-там, где бывать не думал.

Корабль протяжно скрипит-стонет, но чайкой летит над водой. На одном парусе, на среднем ветре, лови только канатами.

«А знал ли отец, — Олькко восторжен аж через край, — как строят эти корабли? Эх, нам бы с ним такой летучий карбас из сказки!»

Гребцы вон под мачтой вповалку отдыхают. Кто спит или дремлет, кто перекусывает. Один, правда, из гребцов выделяется, забирая внимание на себя, взгляд царапая, не давая всласть нарадоваться полёту корабля… Исчерна-сероватое нечто, призрачное, Ноку сродное, растёт в гребце том — угрюмо, исподлобья зыркающем в сторону корабельного носа.

Растёт как гриб, который, если тронешь, взорвётся сухой вонючей плесенью. Растёт из серёдки груди — на месте, где сердце. Ужели лишь Олькко зрит гриб этот, нехороший, пугающий?

Гребец заговаривает с хозяином корабля. Олькко не слышит ничего, только видит шевелящиеся в бороде губы и вздувшиеся жилы понизу немытой шеи.

Хозяин, кажется, не отвечает. Стоит себе спиною в плаще к гребцам, лицом к морю, и стоит.

Гребец с отчаянием, но всё также беззвучно кричит, напрягая изо всех сил шею, брызжа слюною. Соседи пихают его в бока локтями, дабы угомонился и не мешал.

Гриб в груди гребцовой, перезрелый, чёрный уже, противно-маслянистый, раздувшись до предела, лопается. Пущенное им облако обильно, тяжко клубится. Смолистая, гадко-чёрная роса оседает слёзками на снастях, на людях, висит в воздухе капельками, что собираются, дрожа и лопаясь, на палубе, сочатся в швы меж досок, а там быстро-быстро в чистó море катятся… И никто, никто из корабельного люда не видит семян этой плесени, не стряхивает их с себя, хотя сходятся у многих белёсые брови, и кто-то ёрзает, сдерживая, верно, в горле ругань да рык в ответ взбеленившемуся.

Хозяин, наконец, разворачивается, раздражённый. Не стерпел, к досаде своей.

Он и гребец похожи. Похожи как братья.

Но из них один корабельный хозяин в богатом плаще, а второй — лишь середний гребец…

Сгорбившись будто кот, гребец вырывается из мёртвой хватки товарищей и в пару скачков оказывается перед хозяином — р-раз, и тот с удивлённым, неверящим лицом обваливается на убийцу своего… Олькко запоздало готов поклясться, что видел — видел! — как в кулаке гребца блестел ножик!

Тяжёлым неживым мешком, кулем с мукой хозяин падает на палубу.

Чёрная пузырящаяся кровь верёвочкой змеится из его бритого безбородого рта, смешиваясь с чёрной же плесенью, лохматой паклей прущей из-под досок, вовсю, густо и буйно…

Теперь Олькко слышит вдруг голоса гребцов. Разбирает в их криках даже имя:

— И́нгвар! И́нгвар!..

Чернота непроглядная крови изо рта хозяина корабельного, чернота плесени из досочной щели, чернота настырно, болестно лезущей в глаза измороси капелек зависти, обид, боли гребца-убийцы — слепыми пятнами они, черноты первозданной сёстры, жёстко толкаясь друг в друга, затопляют весь зримый мир, прорывая в нём кажду-кажду препону. Затопляют, пока Олькко не оказывается с первозданной и наистаршей из них чернотой снова один на один. Один-одинёшенек…