Расскажи о сиянии, Олькко

Глава 4

— Уточка, сестричка, куда ты собираешься?

— На восток, яичко золотó высиживать.

— А кто из него вылупится?

— Заря с солнышком.

Хрум, хрум, хрум — вот что перво-наперво слышит Олькко. И мысленно сам так повторяет — хрум, хрум, хрум. Будто бы снег хрустит под ногами. Под его ногами… Олькко, оказывается, идёт по родной деревне. Без рукавиц, материного пухового платка вокруг шеи и на рту, с открытой головой, пусть и зима. Вокруг сумерки, безразличные, непонятные, бесцветные — когда безразлично и непонятно что какого цвета.

— Зря, — закрадываются в блёклые мысли Олькко чьи-то шепотки. — Зря, зря, зря…

Олькко доходит до своего дома. До избы, которую ставил отец Олькко с дедом. Сруб, тёмный то ли от времени, то ли в сумерках, покосился, съехал одним из углов в землю и зияет пустыми окнами-глазницами. На крыше давний, толстый сугроб в человеческий рост. В огороде обломанными метёлками колышется сохлый бурьян. За огородом по-прежнему домок бабки Феклы. Тоже опустелый и мёртвый.

— Зря, — слышится шёпот вновь. — Зря ты, Олькко, жизнь отдал. Не спас никого, глупый… Отвёл одну беду, довёл другую. Лежат теперь твои костки в леске. Не найденные, травами заросшие. Те, что птицы-звери не растаскали…

Олькко хочется от этих слов залезть за огородный бурьян, спрятаться в избе, свернуться колобочком у навсегда остывшей родной печи — если та цела ещё… И выть, выть от тоски-обиды, от доли своей, прохожих пугая. Поди так нарождаются слухи про домовых духов.

— Могилка матери твоей с землёй сравнялась, — Нок всё лезьмя лезет в душу разъедучей своей, расцветающей плесенью. — Об отце и говорить нечего. Зря, зря, зря… Все, все забыли тебя. Те, кто знал, умерли. Те, кто живёт, поминать не поминают. Сам-мал, кто видел и знал тебя — давно старик. Уж не поиграешь больше ты весело… Да и другие игры у детей нынешних.

Мимо Олькко со смехом бегут дети, не замечая его, столбом застывшего.

С собою они тащат прутья, палки, солому, тряпки, горшки, колёса тележные. Из желания получить хотя бы щепотку такого задора — снова бы, снова! — и чистого же, непритворного счастья Олькко решается сойти с места и следует за ребячьей стайкой.

На задворках его, Олькко, брошенного дома дети, не переставая смеяться, пихаться, драться, швырять друг в друга снегом, вяжут чего-то, наматывают, малюют дёгтем да углём.

На улицу они возвращаются не одни. С ними страшные и жуткие чудища.

Правда, чучела то чудищ…

Тихонько-тихонько подкравшись к первососедской избе, резной и белёной, где при Олькко жил староста Нис, дети стучат по условленной очереди — первый разок в стену, другой в дверь, третий в ставню. Дверь распахивается, и на охнувшую хозяйку обрушивается шум, гам и вопли всей толпы разукрашенных соломенных чучел да с ребятнёй ещё вперемешку:

— Гу-гу-гу!

Хозяйка с лицом красным, как у опивоши, ругается, сдвинув брови, орёт, а дале долго, громко и до слёз аж хохочет. Вынеся чуть погодя в угощение рогаликов, перепечей да калиток, лукаво тычет на другой соседний дом — мол, туда-туда идите.

Олькко тоже смеётся, отпуская себя-таки.

Ну придумали, ну придумали!..

— А ты… — не снеся весёлости Олькко, возвращается кипящий подобно недавнему остро-солёной чёрной злостью Нок. — Ты что? Что смеёшься? Что смеёшься?.. Тебя-то нет с ними! Нет с ними!.. Тебя забыли, забыли…

— Так и тебя, — вдруг говорит Олькко. — Тебя тоже самого не помнят. Смотри! Похож?

И указывает мысленно пальцем незримым на толпу, где средь чудищ, шайтанов, разных чертей и шуликунов кренится длинная-длинная жердь с надетым на верхний конец её горшком. На горшок приклеено тоже очень длинное и густое мочало-волоса́, кое колеблется до земли тяжело и путано. По боку же горшка намазана прегрустная плачущая рожа.

Поняв, что нащупывает, нащупывает что-то, Олькко будто как пригвождает:

— Бабка Фекла говорит, что страшнóе, когда люди забывают его, превращается в сказку — чтоб веселее было!

Он, Олькко, говорит это наугад, полагаясь на лишь бабкино знание, но понимает, понимает — всё правда… Чует он, как мигом вскипел и как кипит, как обижен сейчас Нок, но и хуже ему, Олькко, уже не станет. Олькко чует всё как наживо, как часть какая — рука, нога или, вон, печёнка — Нока. Он слышит, как Нок вздыхает, мучается, гудит — и снова, снова вроде шумит-ворочается море с чёрным озером глубоко там в сердце.

Олькко очень-очень хочется смеяться, и потому он — обнаружив, что может, может! — смеётся, смеётся, смеётся…Сильно смешно ему, что Нок попадёт туда, куда так грозно-грозно предрёк попасть ему, Олькко. Хотел ведь же, чтоб Олькко был рядом? Обиделся, толкнул да сам упал!..

Смеётся, смеётся Олькко весёло, искренне и немножко, с чутка горько даже над Ноком. Не зло, но как над товарищем по игре, который по глупости рассмешил до колик.