Рассказы бывшего заключенного

Глава 5. Мыльная операция

В здании сборки меня продержали около двух часов. Здесь царили порядки значительно строже, чем в КПЗ. Началось все со шмона: раздеться донага, приседания, фотографирование в профиль и анфас, после чего меня отвели в душевую. Затем мне выдали изношенный до дыр матрас, увешанный следами времени, одеяло, алюминиевую кружку с ложкой и, после ещё одной тщательной проверки, увели в камеру. На часах была глубокая ночь.

Камера не превышала десяти квадратных метров. В одном из углов, за метровой перегородкой, находилась изношенная параша и умывальник. Вдоль стены у окна тянулись деревянные нары, а обеденного стола, как не бывало.

На нарах приподнялся седовласый мужчина лет пятидесяти, видно было, что его пробудил звук скрежета замка. «Дядя Боря,» — представился он. — «Располагайтесь, молодой человек. Похоже, нам предстоит провести вместе некоторое время в этих скромных покоях.» У сокамерника было превосходное настроение, видимо, одиночество ему порядком надоело, и появление нового собеседника было как нельзя кстати.

В эту ночь мы беседовали до четырёх утра, пока сон не начал брать верх над дядей Борей, и вскоре я услышал его тихое сопение.

Из нашего разговора я узнал, что он бывалый сиделец и нередко оказывался за решёткой. Дядя Боря поделился мыслью: если меня сюда привезли, значит, будут вешать глухаря. «У ментов полно нераскрытых дел, и они всегда ищут кого-нибудь, на кого можно было бы повесить глухаря,» — объяснил он.

Когда я упомянул, что состою на учёте у психиатра, дядя Боря дал мне совет подкашивать под дурачка на допросах, особенно здесь, на Петровке. Объяснял он это тем, что менты стараются избегать лишних проблем с невменяемыми, на которых сложно повесить вину за нераскрытые преступления.

На следующий день, спустя час после утреннего приёма баланды и проверки, меня вытащили из камеры и повели в следственный корпус. Мы долго спускались вниз, где-то на четыре или пять этажей, не меньше. «Знаменитый Петровский подвал,» — мелькнуло у меня в голове. Дядя Боря не ошибался.

В допросной комнате сидели два оперативника в чёрных костюмах, оба лет тридцати, с вычурно-хитрыми выражениями на лицах. Их голоса звучали мягко и уговаривающе, словно они пытались втереться в доверие, но их глаза выдавали истинные намерения.

Не успел я оклематься, как один из них, видимо, старший, начал уверенно навешивать на меня обвинения в кражах из табачных киосков, которые произошли в нашем районе полтора года назад. Оперативники мастерски вели разговор, так, что я сам начинал сомневаться в своей невиновности. «Тебе не отвертеться, парень. У нас есть свидетели, и скоро будет очная ставка,» — мрачно произнёс тот, что пониже, в то время как другой с угрюмым выражением лица кивнул в подтверждение его слов.

Мне также пояснили, что я могу сделать явку с повинной, тем самым облегчить свою незавидную участь. Срок мне обещали небольшой, если буду сотрудничать со следствием. В противном случае грозило получить «на полную катушку» — шесть лет. Таков был потолок по статье 89, части второй Уголовного кодекса РСФСР за кражи государственного имущества.

Вспомнив наставления дяди Бори, я решил избрать тактику шизоидного дебила и начал нести бред, связанный с голосом в моей голове. Заявил, что этот голос категорически запрещает мне подписывать бумаги, и тут же стал требовать, чтобы мне сделали укол магнезии, так как у меня внутричерепное давление и голова может лопнуть в любую минуту.

Продолжая вопить о своём состоянии, я уведомил оперативников о том, что состою на учёте у психиатра и настоял на встрече с ним.

Их реакция была неожиданной: они начали перелистывать моё дело, обнаружили выписку от психиатра, которую дознаватель Гудилин подшил в документы ещё в КПЗ.

Мои действия явно сбили их с толку, и их напор заметно ослаб. В итоге меня сопроводили обратно в камеру. По дороге я услышал предупреждение: «Подумай, парень. А то завтра отправишься в Матросскую Тишину к малолеткам, а там ой как не сладко.»

Вечер с дядей Борей пролетел незаметно. Хоть я и был в курсе многих вещей от своих друзей по району, всё равно не уставал расспрашивать его про тюремную жизнь, спрашивал, знает ли он, как вести себя среди малолеток и так далее.

Дядя Боря советовал: «Завтра, когда тебя этапируют в тюрьму, постарайся попасть сразу на больничку. Там камеры небольшие, сидят по три-четыре человека. Тебя посадят к малолеткам, там адаптироваться легче. Наберёшься опыта и поймёшь, что к чему.» Научив меня, как гарантированно попасть в больницу с подозрением на гонорею, дядя Боря поделился своим бесценным опытом.

Утром следующего дня, перед этапом, я с умыслом загнал тонкую полоску мыла, размером в пол спички, в уретру, протолкнул её насколько возможно глубже, готовясь к предстоящей инсценировке для тюремных медиков.

Дядя Боря наставил меня, что ни в коем случае не следует мочиться до того момента, пока я не покажу свою «болезнь» медицинскому работнику, которого на тюрьме именуют Лепилой.

И вот, Матросская Тишина. Нас, около шестидесяти человек, гоняют по сборке: сдача отпечатков пальцев, фотографирование в анфас и профиль, приседания, досмотр личных вещей, медосмотр.

Когда пришла моя очередь, лепила, не поднимая взгляд, спросила: «Что беспокоит?» Я, опустив глаза, еле слышно ответил: «Кажется, у меня гонорея.» Докторша, едва сдерживая усмешку, произнесла: «Ладно, покажи, что у тебя там.»

Спустя время, мыло в уретре размягчилось до состояния густой белой пены, внешне напоминающей гной. Лёгкое давление — и пена с радостью вырвалась наружу.

«Вот это да, похоже на триппер, парень!» — не скрывая удивления, констатировала лепила. «Будем тебя лечить.»

Проходя по бесконечным коридорам Матросской Тишины, слышалось постоянное щелканье ключей. Мимо проходили арестанты, сопровождаемые вертухаями, так называли конвоиров, баландеры, разносящие еду по камерам, женщины конвоиры в характерных зелёных кителях с красными нашивками на погонах. Всё это напоминало огромный, слаженный механизм, систему расчеловечивания, работающую без сбоев и по своим особым законам.