Рассказы домового

Глава 1. Ничей

В избе было так темно, что лампадка под иконами не светила. Она кровила: тускло, дрожащими пятнами, как старая рана. Воздух пах прелой землёй, запахом старой пыли и сырости.

По лавкам кто‑то ворочался. Половица иногда отвечала мокрым скрипом, будто некто босой только что вышел из купели. По стене скользнула тень — не совсем человеческая, плотная и холодная.

Из печи голос:

— О‑хо‑хо… Петровна уехала, и Зинка с котами, и мужик тот что в бане неделю ночевал… Один я остался, как перст. А у нас деревня — не простая. У каждого угла тут имя. Тут — родили. Там — померли. На мостках — утопленник. За околицей — спорное место: земля бубнит, как рубильник.

Он говорил ровно и лениво, как курящий старик. Тень в углу сгущалась.

В ту ночь в Глухую въехала «Нива» с городскими номерами. За рулём — женщина под сорок пять, с каре и пальто, на котором лежала дорожная пыль. В багажнике — коробки, сумки, свёрток с иконой и пакет семечек.

На сайте она кликнула: «дом в глухой деревне, тишина, грибы‑ягоды — 300 тысяч».

Риелтор сухо: «Хозяйка умерла. Наследников нет. Оформляйте».

Её звали Вера. Инженер‑проектировщик из Твери, выгоревшая, уставшая от планов и бессмысленных совещаний. Она рассчитывала на печь, чай с мятой и тишину.

План для неё был надёжнее примет.

На крыльце её встретила Тоня — бабка лет шестидесяти в фуфайке, с лицом как сушёное яблоко и прищуром, будто она привыкла видеть то, что другие не замечают.

— Ты чья будешь? — спросила Тоня.

— Я Вера. Купила тридцать шестой дом.

Тоня перекрестилась, и в её голосе зашевелилась старая тревога.

— Тридцать шестой… Ох ты… А риелтор сказал, чей он был?

— Сказал, старушка умерла.

— Та самая… Двадцать лет жила и не совсем одна, — Тоня наклонилась, — жила с тем, кого не видать. А когда помирать стала — три дня дом гудел, потолок плакал. Слезы, не иначе.

Вера улыбнулась, но в горле сел странный ком — ни то тревога.

Первая ночь была почти как она задумывала: печь трещала, сверчок прятался под лавкой. К полуночи начались мелочи: дверцы шкафов хлопали сами собой. Вера подумала про сквозняк, обошла дом — окна закрыты, задвижки на месте.

Она резко села на кровати, прижав ладонь к груди.

— Тьфу ты, дура. Я ж тебя грею. Лежит тут, мёрзнет. Но истошно кричать не надо. Я тебя не трону. Потерпи. Утро вечера мудренее.

Утром на полу проступили мокрые следы — маленькие, босые, ведущие от печи к порогу. Они блестели и пахли тиной. Вера прикоснулась — холодно, липко; на пальцах остался запах земли. Ей показалось, что когти легко скользнули по дереву — где‑то в стене послышался скрежет. Холодный пот выступил на шее, в горле разлился металлический привкус.

Вера пришла к Тоне утром и рассказала о тяжелой ночи за плечами: шкафы хлопали, по краю кухни шли мокрые детские следы, исчезая у порога.

Тоня выслушала, молчала, отводила глаза, а потом посоветовала:

— Возьми яйцо куриное, свежее. Обкатай по всем углам, от печи до порога. И разбей в кружку с водой. Если желток расплывётся — порча.

Яйцо порчу ищет… А кто сказал, что это порча? Бывает хуже — память. Та, что не выметается.

На третий день Вера рылась в чулане. Под газетой, под ржавыми банками и иконой, доска вздыбилась со скрипом. Там был тайник: детская распашонка, выцвевшая и залатанная, и узелок, завернутый в тряпицу, похожую на пуповину.

— Нашла. Я ж его прятал, чтоб не тревожить. Ждал, что само рассосётся. Не рассосалось. Лежит, ждёт. Он — ничей. Как родился, так и не окрестили. Умер. Мать под порог зарыла. Теперь он — нежить. Ни живое, ни мёртвое. Мается.

Вера взяла узел в ладони. Тряпка была тёплой и чуть дрожала. От прикосновения по спине пробежал ледяной град, в голове завертелось, мир накренился; позвонки просели под тяжестью. Запах старой пыли и сырости и сырой земли наполнил нос. Её руки непроизвольно сжались.

Ночью звуки стали нарастать. Шаги пробегали мокрыми шлепками, а плач стал тоньше. В горнице распашонка лежала расправленной на столе, словно в неё собирались завернуть кого‑то. Вера шла на звук — никого не было, но воздух становился всё холоднее: не просто прохладнее, а плотнее. Холода становилось всё больше: от влажного дыхания до сухого, режущего мороза, что залазил под рубашку.

Она позвонила риелтору. На том конце мужчина сначала помялся, потом заикнулся, как будто пытался выдавить из себя нужные слова.

— Да…Хозяйка была…странновата. Клавдией звали. Документы чистые, всё оформлено. Наследников не нашлось, увы. Мы только по бумажке работаем. Вы понимаете, да?

Разговор не дал Вере успокоения и она решила уехать. Вышла под тонкий дождь. Подойдя к «Ниве», обнаружила: все четыре колеса спущены, золотники выкручены, колёса тёплые и внутри мокрые; в каждой лежал мелкий песок с запахом гробовой земли. Вода сочилась изнутри покрышек, словно из раны; прижатая к резине, она плескалась тихой, грязной рябью. Но не было никаких следов посторонних сапог, ни капли грязи на асфальте.