Рассказы из шкафа

Саксофон

Сегодня утром уши позволили мне проснуться под пение птиц. Я думал, что слух никогда не вернется, а тут вот тебе – подарок. Даже давно гниющий зуб чуть поутих, а желудок и вовсе не стал урчать от голода. Молодцы, ребята, продержимся еще денечек, правда же?

Я улыбнулся луже. Лужа ответила мне противной скалящейся рожей, обросшей седой щетиной. Рожа тут же вспучилась и исчезла – по воде пошла рябь от капель дождя, но я продолжал улыбаться. Надо же, услышал! Ус-лы-шал! Человеку, который раньше жил одними только звуками, что-то слышать – абсолютное счастье.

Да…раньше жил звуками, а теперь вот… Да нет, я не злился на Ритку, что выгнала отца из дома, не злился и на мужа ее, юриста, который так все ловко провернул. И на Оксанку, сестру, не злюсь. У нее дети, внуки, я все понимаю. Что ж им делать со мной…Глохнущим, бесполезным.

Глаза, что ли, опять воспалились? Снова слезятся. Противно так щиплют…Давно такого не было. Может, потому, что не слышал я давно, да Ритку давно не вспоминал…Ее маленькие тонкие пальчики на моем саксофоне, улыбку ее, когда на моих руках взлетала она до потолка…Эх, доченька, доченька…

Я встал, чтобы размять кости. Холодно на улице. А болеть без полиса просто-напросто не-воз-мож-но. Утер мокрый нос, чтобы казаться не таким безобразным. Хотя вид мой портил, конечно же, не один только нос. Я осмотрелся, проверил урны. На душе было неспокойно. Для чего я сегодня услышал? Что хотят от меня высшие силы? Что уготовили они мне? Если позовут, наконец, буду только рад. Намучился, вот честно. Намучился… А самому уходить как-то боязно.

Не слышал я с прошлой зимы. А тут вдруг, просыпайтесь, Геннадий Павлович, вставайте и идите вперед. Упорно идите, долго. И я шел. Пару раз остановился, выставив руку. Подали двадцать восемь рублей. Если постараться, можно насобирать еще. И тогда горячий кофе согреет мою грудь, а булка свежая…нет, не булка, пирожок и обязательно с мясом. Да. Вот он успокоит ворчащий желудок. И к чему человеку столько есть? Отчего нельзя наесться заранее? Знал бы, не стал бы шестьдесят четыре года завтракать одним кофе. Ел бы так, чтобы на всю жизнь хватило. На такую жалкую жизнь. Глаза почему-то вновь защипало. Точно подхватил конъюнктивит.

Мужчина у метро подал мне сотню. И продавщица пекарской избушке не стала воротить носом. Даже дала один пирожок с собой, бесплатно. Что сегодня за день, Геннадий Павлович? Уж точно помирать собрались. Не может же быть столько добра в одном дне, столько света.

День прошел, как не бывало. Пес, что скулил через дорогу, благодарно принял полпирожка. Хороший пес. Мой Армстронг был на него похож. Или этот пес похож на Армстронга…? Ах, да. Ведь пса моего уже больше четырех лет нет…Я осмотрел свою одежду, и глаза вновь заслезились. Знал бы Армстронг, в чем спит теперь его хозяин…Что ест он теперь. Эх, Геннадий Павлович, что-то звуки вас испортили. Сколько лет держались, и тут на тебе… Как сопливый мальчишка.

Мальчишкой я был, и впрямь, сопливым. Все бегал со своим инструментом, да воротил от дворовых нос. Мол, папа меня растит не таким шпаной, как вы… И вон как все вышло. Теперь уж они от меня нос воротят.

Я встал и побрел вперед. День, конечно, оказался прекрасеным. Но чем-то он должен был кончиться? Привычной лавкой в парке неподалеку? Нет, не думаю я так, Геннадий Петрович, не думаю. Так заканчивается каждый ваш день. А этот особенный.

И я шел. Шел вперед пока не заметил его блеск. Он манил меня через стеклянную витрину. Самую душу мою залил золотом. «Jam» - чудный магазин, я бывал в нем неоднократно. И свой последний, самый дорогой, саксофон, я покупал здесь. Именно здесь. Дочка продала его еще когда я болел дома. Ей нужны были деньги на машину. Большую, широкую. Для всей семьи. Только я вот, оказывается, семьей не был…

Геннадий Павлович, да возьмите себя, наконец, в руки! Так и до инфаркта недалеко!

Да уж. Надо собраться. Да только на кой черт собираться… Кому нужен живой Геннадий Павлович? Даже самому Геннадию Павловичу не нужен.

А саксофон все слепил мне глаза. Я слышал его звуки в голове, слышал, как плачет он, как стенает, а потом вдруг ни с того, ни с сего, начинает смеяться.

И я понял, зачем с утра услышал. Чтобы он меня нашел, чтобы он меня принял. Может, и смерть моя тут придет, рядом с верным другом?

Смерть не пришла, а утро, все же, сменило ночь. Дождь все так же лил, подгоняя прохожих. А мне некуда было идти. Я смотрел на него и плакал. Плакал до тех пор, пока не решился.

Вошел внутрь, вдыхая запах клавиш, струн и новой партитуры. Ппродавец ушел к складу, в соседнюю комнату, и там трепался по телефону.

— Извините, — позвал я.

Однако, оказывается, я порядком охрип.

— Извините, — я позвал еще раз, громче.

— Ой, фу. — парень высунул голову в зал. — Олесь, повиси чуток, ладно? Тут кое-какая проблема нарисовалась.

— Я не доставлю вам хлопот, — мне стало неловко.

— Дядя, мы милостыню не подаем, переночевать не пускаем. Но так уж и быть, — парень вернулся в подсобку за кошельком. Он сунул мне в руку мятую купюру и кивнул на дверь. — Больше ста не могу, дядя. Кризис в стране. Давай, давай.