Рассказы. Любовь и мистика.

Грегори.

Гладкие, будто отполированные, кости.
- Не бойся.
Череп кажется пустым, но он полон темных мыслей. Я видела, как они струятся сизым дымом, рисующим странные изменчивые образы.
- Я помню много историй. Хочешь, я расскажу тебе?
Он выглядит завораживающе. На лбу вырезаны узоры с непонятными символами. Наверное, это что-то значит, но Грегори не хочет об этом говорить. Под пустыми глазницами врезаны камни, напоминающие слезы. Красные, синие, зеленые. Он совсем не страшный. Просто странный.
Я никогда не видела красных слез. Грегори говорит, что слезы бывают разными. Он вообще много рассказывает. И о слезах тоже. Иногда он говорит дымом, иногда словами. Я не знаю, как это получается, но когда он шевелит тем, что должно быть ртом, я его слышу. Может быть, звук идет прямо из зубов. Они медного цвета и иногда мерещится, будто они превращаются в маленькие трубы и наигрывают загадочную мелодию, превращающуюся в слова. Это завораживает. Хочется слушать и слушать, не переставая.
Кстати, меня зовут Люси. Мне девять лет. И на каникулах мне совершенно нечем заняться.
Мама часто говорила, что у каждого свои скелеты в шкафу. Раньше я очень этого боялась. Постоянно проверяла и успокаивалась, только убедившись, что мой шкаф совершенно пуст.
А теперь все иначе. Он появился, когда мама с папой стали сильно ругаться. Как же я тогда испугалась! И я спряталась в шкаф. Не знаю, сколько я там просидела, но когда слезы высохли, он спрыгнул откуда-то сверху. Тогда он еще был похож на котенка, которого я так хотела, но не могла завести из-за папиной аллергии. Котенок был не живым, только скелет, но несмотря на такой необычный вид, он был очень ласковый и милый. И с тех пор я стала заглядывать в шкаф еще чаще, чем раньше. Прошло несколько дней, и он превратился в мальчишку лет четырех. Правда, потом, чем больше родители ругались, тем более взрослым и обеспокоенным он становился, пока не стал таким, каким я его описала. Кажется, это было в начале августа.
Он много рассказывал, а я с радостью слушала. Его истории были полны неожиданных поворотов и волшебных событий и здорово отвлекали от того, что происходило дома. Со временем рассказы стали жестокими, грубыми и страшными, но я уже не могла остановиться и слушала, слушала, слушала…
Казалось, что Грегори пытается раскрыть мне глаза, показать этот мир таким, какой он есть на самом деле, но я успокаивала себя, что все это где-то там, далеко, а мой мир - он совсем другой, и что скоро все исправится... Но почему-то ничего не исправлялось.
Папа с мамой не знали о Грегори. Им было не до нас. Каждый раз когда они не ругались, то после расходились по комнатам, лишь бы не встречаться друг с другом. Про меня вспоминали только для того, чтобы покормить или уложить спать. И почти всегда молчали. Они очень постарели за это время. Каждый в отдельности старался выглядеть лучше, но ничего не получалось. Я скучала по ним, даже когда они были рядом, и надеялась, что все может стать, как раньше. Я даже хотела, чтобы поскорее закончились каникулы.
Но Грегори говорил, что дальше будет только хуже. Скоро они начнут меня делить. Но я не хочу! Я кричала, что этого никогда не будет, что я не позволю. Грегори в ответ только опустил голову и сказал, что это ничего не значит. От обиды я вышла и громко хлопнула дверцей. Но обиды хватило ненадолго, и мы помирились.
Мы стали с ним часто спорить. Грегори говорил, что мама с папой скоро разведутся, но я ему не верила. Он просто дурак! Так не должно быть, а он говорит, что в жизни всегда так. Я стала злиться на него и часто кричать. Один раз так сорвалась, что в комнату вбежала мама. Она увидела, что я кричу, глядя в шкаф, и очень испугалась. Мне тоже стало страшно. Я рассказала ей о Грегори. Сказала, что он дурак и все врет. Тогда мама испугалась еще сильнее.
Вскоре в комнату вошел и папа. Он хотел подойти к нам, но мама закричала на него, что это он во всем виноват, и убежала. Я испугалась и папе ничего рассказывать не стала. Он постоял несколько минут, потом усадил меня к себе на колени и просидел так, пока у меня не затекли ноги. Я встала, прижалась к папе и улыбнулась. Он тоже улыбнулся, погладил меня по голове и ушел. Перед уходом он сказал, что теперь все будет хорошо, но ругаться они так и не перестали.
Наоборот, теперь они стали ругаться даже чаще. Я боялась, что это все из-за меня, а Грегори сказал, что дело не во мне, просто у мамы кто-то есть. Я ему не поверила. Мы опять поругались, и тогда он предложил спросить у мамы. Но зачем? Я же знаю, что это неправда.
Мама говорит, что меня надо отвести к врачу. Это из-за Грегори, я знаю. Я даже пыталась с ним не разговаривать, но одной очень скучно, а гулять совсем не хочется. Страшно. Страшно выйти из дома, и вернувшись, обнаружить, что дома никого нет. Так ведь тоже может быть...
В понедельник они ругались особенно сильно. Мама вернулась поздно, и папа стал кричать на нее. Грегори сказал, что надо их проведать. Он сказал, что я могу раскрыть им глаза. Я послушалась, он пошел следом. Я взяла его за руку, но когда мама увидела меня, глаза ее округлились, и она чуть не закричала от ужаса. Я испугалась и отдернула руку. Грегори велел спросить маму про мистера Сиверса, и я так и сделала. Мама покраснела, а папа рассвирепел: «Я так и знал! Даже ребенок уже знает! А ты говорила, что я это себе придумал!» Он замахнулся на маму, но тут же остановился и ушел в свою комнату.
«Ты сам в этом виноват!» - крикнула мама ему вслед и заплакала. Через несколько минут взволнованный папа выскочил из комнаты с большой сумкой, поцеловал меня и ушел. Ушел, как и говорил Грегори. Стало очень страшно и пусто. Нужно было хоть как-то исправить произошедшее. Я подошла к маме, обняла ее и сказала:
- Прости! Грегори сказал, что надо спросить!
- Грегори? – ошарашено переспросила мама.
Я кивнула и показала на него. Мама зарыдала еще сильнее. Я попыталась ее пожалеть, но мама велела идти в комнату, и я ушла. Я очень боялась, что она тоже меня бросит, но Грегори сказал, что этого не будет. По крайней мере, сейчас, когда ушел папа. Может быть, потом, но не сейчас. Я легла в кровать и заплакала.
Несколько дней все так и продолжалось. Мама почти не замечала меня и плакала по вечерам. Я тоже плакала, но иногда открывала шкаф и слушала новые истории. Они были невеселыми, но хотя бы отвлекали. Я слышала, как мама подходила к моей двери, но в комнату не заглядывала, и я продолжала разговаривать со своим единственным другом. В пятницу мама отвела меня к врачу.
Я не стала рассказывать ей о Грегори. Просто подумала, что к хорошему это не приведет. По крайней мере, до сих пор не приводило. Мама о чем-то с ней еще долго разговаривала, когда меня вывели из кабинета. А когда она вышла, мы поехали домой.
После поездки к врачу мама стала добрее. Она стала чаще ко мне заходить. Даже пыталась о чем-то разговаривать, но разговор не клеился. Я спрашивала, когда вернется папа, она в ответ замолкала и уходила. Грегори сказал, что папа может вернуться. Я очень на это надеялась, но папа не возвращался.
А в воскресенье он наконец-то приехал. Привез мне большого плюшевого мишку, немного поиграл со мной и ушел разговаривать с мамой. Они не ругались, разговаривали тихо и спокойно. Я обрадовалась и поспешила рассказать об этом Грегори. Он выглядел уже не таким хмурым, как обычно, и даже как будто улыбнулся. И на радостях рассказал мне очередную волшебную историю. Я так увлеклась, что не заметила, как мама с папой зашли в комнату. Я обернулась и увидела их лица, в которых был даже не испуг, нет, было что-то очень тревожное и тяжелое. Мама с папой подошли ко мне и обняли. Я чувствовала, что им непросто находиться рядом друг с другом, но надеялась, что это все-таки пройдет. Они отвели меня на кухню и сказали, что мне, возможно, придется лечь в больницу. Ненадолго, и они будут обязательно меня навещать. А еще сказали, что постараются больше не ругаться и попробуют все исправить. Я очень обрадовалась. Больница – это, конечно, невесело, но если так надо, чтобы они помирились, я согласна. Папа предложил взять с собой плюшевого медведя. Я была не против.
А сегодня мы едем в больницу. Это, конечно, грустно, но зато и папа, и мама сейчас со мной. Уверена, что я скоро вернусь, и все будет хорошо. А ещё я очень надеюсь, что в больничной палате будет шкаф. Ведь иначе мне будет там совсем одиноко.