Рассказы маленького леса

03.11. Шепот среди корней

Сухие ветки шалфея мерно шуршали на подоконнике, царапая острыми краями стекла. Свет расходился волнами от одной единственной свечи, спотыкаясь о редкую мебель и вязкость чужого тела, скользя мягким шелком по коврам и растворяясь в темных углах. Лачуга поскрипывала на ветру, завывала подгнивающими досками и пела, зажатая в объятиях корней, тихие колыбельные спящим на ветвях птицам.

Марлина перебирала кости. Вытаскивала из плетеной корзины ослепительно яркие, затертые сгустки чужой памяти, рассматривала, оценивала, взвешивала. Она разговаривала с ними, суля безграничную вечность в тягучей пустоте, успокаивала их, баюкала. Кости стучали о ее сухие узловатые руки и подпрыгивали от звуков скрипучего голоса. Кости верили ей; кости знали — Марлина сохранит их тайны.

Одна из них ударилась о стенки деревянной миски и зашептала. Она пришла сюда за богатством, ведомая в чащу Вечного леса собственной алчностью; она смотрела лишь в свою глупую жадную душу, забывая оглядываться под ноги. Болото приняло ее желание, предлагая в обмен вечный сон. Марлина поскребла косточку по блестящему боку и растерла в пыль в ступке.

А вот эта косточка бежала от гнева неправедного и корыстного. Гнева звериного, неоправданного, жестокого и несправедливого. Она страдала, ныла болью в порванных жилах, дышала страхом сожженных трав под ее сведенными пальцами. Эта косточка заслужила покой.

Марлина ссыпала серую пыль и взялась за новую память.

Маленькая и невинная, брошенная и преданная. Самая любимая Марлиной косточка. Эту она не разотрет, не скормит тайну вечности, нет; она будет держать ее ближе к себе, на груди, грея замерзшую кипенно-белую кроху своим обвитым терновником сердцем.

Косточки нетерпеливо стучали и перешептывались, спеша доверить свой рассказ ей, единственной в этом храме, кто любил их слушать. Свеча догорела до половины, и по стенам побежали тени, что так любили ехидно посмеиваться над наивными косточками. За печью зашуршали мыши; осторожно выглядывали, светили крохотными бусинами глазок и требовательно поводили носами в поисках сыра — Марлина лишь махала на них руками, занимаясь своими любимыми косточками.

Дуб над ними гудел у самого неба, предвещая скорое появление солнца и поторапливая лес. До первых лучей они должны спрятаться, до первых лучей они должны замереть. И ждать новых гостей.

Седые волосы Марлины колыхнулись, шаль соскользнула с плеч, подцепленная скользкими путами. Этот мир требовал ее внимания; ведь уже рассвет, а он все еще голоден.

– Сейчас, сейчас, подожди, — цветы полей и болот танцевали в ее руках, хрустели сушью в мисках и баночках. Камни потрескивали острыми боками, песок шелестел, перетекая из чашки в чашку. Марлина кормила время, Марлина готовила мир, напевая колыбельные костям, перемолотым в прах. И они пели ей в ответ, засыпая в окружении иссушенных бутонов и обветшавших листов, на перине из перьев, которые больше не летают.

– …и вечного круговорота миг.

И солнце память испещрит

О тех, кто этот мир построил…

Марлина поет. Марлина водит танцы с тенями и слушает рассказы мудрого Дуба. Марлина собирает по ночам подношения в виде костей от мышей и птиц. Марлина записывает их тайны и истирает в пыль.

Утром, с первым звуком свиристели, она скормит эту пыль медузе, что обвила все стены своими щупальцами и, постоянно стягивая со старческих плеч шаль, стрекочет над ухом в поисках еды. Потом, объевшись чужих чувств, медуза скользнет за порог и расстелится туманом по поверхности брусничных болот.

А Марлина заснет. Чтобы вновь проснуться к луне и услышать истории забредших к ней костей.