Рассказы маленького леса

10.11. Паутинное кружево

Звон росы под фиолетовыми колокольчиками, плеск тонких хвостов водяниц, тихое шуршание плетенных мостиков на болоте. Смех Момоньки, песни Бины, шепот Марлины, ворчание Решника. Стук орехов по камням, цокот коготков по веткам, урчание в глубине вод, дыхание среди пещер. Гудение Дуба высоко под небесами, скрип его коры и движение корней.

Матушка впитывала звуки со всего леса и плела из них пряжу.

В ее доме было тихо. Со всех сторон разливались звуки, окружали ее, проникали в мысли. Звуки заставляли бегать мурашки по ее дымчатой коже и отзывались болью воспоминаний в тяжелой уставшей голове. Она вытаскивала их из себя силой и складывала в подаренную Биной корзинку. Звуки плелись и клубились, пушились, издавая шипение и стоны, моля отпустить их обратно в мягкую зелень чащи.

У Матушки нет ни сердца, ни души, поэтому ей их совсем не жаль.

Она садилась у подножия гор, тонкая и длинная, и вытаскивала своими паучьими пальцами проволоку звуков. Ее платье служило холстом, в который впитывалась память: вечно темная и тяжелая, она пленила нити, сочиняя все новые и новые истории.

У самого лифа, там, где должно быть ее сердце, Матушка вышила город, что был выше всех небес и краше всех рассветов. Там остались ее юность и радость, там разрушилась ее жизнь. Нитки были сотканы из серебристых волос Неба, крошек белоснежного мрамора, лоз древнего изумруда и сладости ванильного кекса. Нитки рисовали узоры, сложенные в буквы, что древнее трех миров, буквы, зарожденные во тьме двумя братьями-прародителями.

На талии, спускаясь к юбке, нитки серели, впитывая в себя грязь и боль, а потом резко разгорались пламенем гнева, яростного и всепоглощающего. Город великих разрушен обманом и жаждой мести; остался лишь пепел, что тлел тысячелетиями и клубился над руинами, съедая все на своем пути. Именно тогда им выжгли сердца. Тогда им разорвали души.

Они отдали себя, что спасти этот мир и возродить. Матушка помнит то время, когда кроме пепла была лишь она и такие же потерянные, разбросанные между руинами, обреченные на вечность в погибели.

Нитки чернели, совсем сливаясь с тканью, и бежали вниз. Из праха павшего мира зарождалась тайна; нитки окрашивались в алый, переплетаясь в плотный волнистый узор. Он теснился и жался, лишь изредка пытаясь разрастаться. А потом лопнул у самого шва юбки — и разбежался тонкими линиями вдоль всего подола, переливаясь яркими, живыми красками.

Третий мир состоял из цветов, дыхания и чувств. Первым появились незабудки, за ними проросли колосья пшеницы. Вода хлынула в овраги и кратеры, покрывая собой могилы. Четыре дерева возвысились над бушующими просторами, и ступили по земле герои, чья кровь брала начало из первых миров. Матушка наблюдала, как быстро из общей жертвы зарождается жизнь, и вплетала новые звуки золотистыми росчерками в канву.

Сейчас нитки в корзине глубокого зеленого цвета, с примесью восхитительно яркой бирюзы. Звуки вокруг спокойны и степенны, они добры и теплы. Узоры выходят прямые, беспокойство Матушки укладывается узлами на изнанке и пропадает в толщах ткани. Матушка вшивает чужие традиции и обряды, слушает мирные звуки и плетет из них пряжу. А лишние выбрасывает, топя в жадном нутре болот.

Среди последних бывают те, что окрашены тонкими оттенками алого. Первые за несколько тысячелетий. Но Матушка предпочитает их не замечать.