Рассказы маленького леса

14.11. Молитвы у разбитых фонарей

Когда Матушка внезапно поднимала голову к небу и застывала печальной тенью, рассматривая звезды, Момонька предпочитал молча исчезнуть. Он покидал ее, плотно закутавшись в рубаху и не смея вымолвить и слова на прощание. Он знал, что сейчас любой звук отзовется болью в ее груди, пузыря пустоту на месте вырванного сердца. Момонька скрывал одинокую фигуру вуалью, прогонял любопытных морожек и не оборачивался. Он знал, что Матушку нельзя беспокоить. Но он не знал, почему.

Когда-то давно Матушка родилась за гранью этого мира, чтобы слышать, слушать. И исполнять. Желанием было ее имя, просьбами была ее судьба. В дни, когда лик ее возносится к небу, черному, как ее волосы и кожа, к яркой луне, такой же белой, как ее глаза и кости; в дни, когда слух обращается болью, а губы кровоточат ранами, Матушка внемлет. Тяжело дышит и собирает чужие слова в клубки в зияющей дыре под грудью.

Матушка слушает молитвы матерей, потерявших своих детей. Матушка слышит их рыдания и слезы, впитывает чужую боль, делая своей. Она бесцельно смотрит в небо широко раскрытыми кипенно-белыми глазами, а на губах ее, тонких и рваных, застывают мольбы и проклятия чужих душ.

Матушка звенит тусклыми фонарями в рукавах, каждый из которых разбит, иссох, засорен и запылен. Каждый покрыт трещинами, из которых стекает крик и агония, — Матушка оборачивает их тканью, скрепляет собственной кровью, черной, жженной, запечатывает их, и голоса в ее голове затихают.

Изогнутая тень слышит молитвы и собирает в складках одеяния. Складывает пульсирующие комки в бутоны лилий на болоте, прикрывает тиной. За мольбой скрывается желание, что сильнее страшнейших бурь всех трех миров. Плачь матерей затихает лишь с годами, потому что Матушка лечит их; старается, по крайней мере. Из лилий выбираются непоседливые морожки, искренние, непосредственные, шумные и смешные. Они уже не помнят своих матерей, не ведают их боли и отчаяния; для них, кроме великой Матушки, более никого не существует. Они свободны и счастливы, отныне лес стал их домом. Они разбегаются по теплым норкам, заменяющим любящие объятия, утыкаются носиками в земляничку, что пахнет так знакомо, выпрашивают у Бины поцелуй перед сном, как когда-то давно выпрашивали у забытых фигур. Они пристают с вопросами к Момоньке, потому что не успели ничего узнать про этот мир. Момонька улыбается, рассказывает им сказки и часто оглядывается на Матушку. Ведь он знает все; но вместе с тем, не знает самого главного.

Матушка смотрит в небо и молится за убитых горем матерей. Она завидует им, наверное, потому что они способны облечь свою ярость и беспомощность в крик; ей такая роскошь не дана, ее ярость гниет глубоко внутри нее. Она стонет вместе с голосами, она стонет вместо них, и боль поглотила бы ее, своя или чужая, не важно, — если бы Момонька, сам того не ведая, ничего не зная и не слыша, не держал бы так крепко своими беспокойными черничными глазами остатки ее потерянной души. Ее преданный и любящий Момонька.

Единственная душа, которую она не смогла похоронить в лилиях. Единственная душа, которую она отняла у скорбящей матери, до сих пор молящей о покое у разбитых фонарей.

Единственная душа, которой она никогда не расскажет правду.