Рассказы маленького леса

24.11. Кричащей скрипкой плачет ночь

Кричащей скрипкой плачет ночь,

И ты, вжимаясь в струны, плачешь.

Бежишь от этой бури прочь

И в складках кожи время прячешь.

Струна взлетает тонким стоном и разбивается под потолком хрустальным кружевом звуков. Смычок скользит по ней, прорезает воздух пронзительной трелью и заставляет струну плакать. Под деревянным корпусом зарождается клокочущая буря и разливается по плечам мурашками, стекает под кожу и разъедает кости до болезненного зубного скрежета.

Виктория играет на скрипке, прикрыв в упоении глаза.

Ее дом оторван от города, упирается в самую стену гор и выходит слепыми окнами на непроглядную оранжевую бездну Вечного леса. К ней не приходят гости, потому что под крыльцом дома прячутся мутные глазки морожек. На крыше ее дома, покрытой ковром изо мха и маргариток, лежат и курят луговники. Из хлюпающих терний цветников торчат кости водяниц. А в темноте сарая иногда можно увидеть драгоценные копытца козлорожка.

Ее дом состоит из одной комнаты. На кровати разбросаны тени, а по редким зеркалам бегают солнечные зайчики. У окон мольберт с разбрызганными красками, что пятнами ложатся на девственную белизну. У печки ведро с родниковой водой, вибрирует и дышит, вторя разносящейся мелодии. Посередине комнаты Виктория сжимает тонкие чувства в клубок и разбивает их о струны.

Скрипка стонет, спотыкается и выводит крик в абсолют. Смычок срывается, струна рвется — и Виктория открывает глаза, смаргивая редкие капли не то пота, не то слез. Ее усталость рвет жилы и оседает на пол дрожащими коленями; а где-то внутри, под лабиринтом легких, затаилась пустота на месте пульсирующего отчаяния.

Музыка гниет в ее груди, и струны снова поют, рисуя чарующие перепады. Взлеты и падения — у душ, что слушают ее исповедь за стенами, сердца срываются в пропасть и вновь, окрыленные, устремляются в небеса.

Нельзя сказать, кто кого изводит сильнее — Виктория скрипку или скрипка Викторию — но в водовороте льющейся пульсации они вместе. Рождаются и умирают.

А на последней ноте мелодия резко обрывается, и звук теряется в стеклах тихим выдохом, не более. Виктория бережно откладывает свою драгоценность, нащупывает кончиками пальцев холодные застежки футляра. Мягкими шагами заменяет музыку, а шуршащими тканями дыхание. Ставит на крыльцо молоко для несуществующих гостей или бродячих кошек, расчесывает локоны, в которых запутались маргаритки, что опадают с крыши. И садится на кровать, утопая в ворохе мягких одеял.

Слушает ворошение водяниц на полу ее дома и хозяйственный стук луговников у сарая. Чувствует, как на постель пробираются морожки, напившиеся молока, облепляют ее руки и плечи, устраиваются на коленях и сладко причмокивают, баюкая ее. А когда она, разморенная запахами шалфея, корицы и меда, падает на подушки, над ней склоняются спиральные рога, и огненные пальцы прикрывают ее слепые глаза, насмешливо нашептывая тревожные сны.

Ты спи, мурена вод лесных,

Ты пой, когда душа твоя рыдает.

Рви струны для спокойствия иных.

Но помни, что на утро боль растает.