Рассказы маленького леса

26.11. День переворачивания мира

Этот мир — песочные часы, что колеблются на ветру чужих желаний, зависят от чужого дыхания и медленно переворачиваются, срываясь в пропасть, под тяжестью чужих чувств. Этот мир не подчиняется тем, кто в нем нуждается, но отвечает тем, кто с ним не считается. Он отдает всего себя своим творцам; они же используют его как игрушку, застрявшую промеж тел и желчи, что сочится из нанесенных друг другу ран, омывает его ядом и вспенивает пески бескрайнего отвращения. Проклятия крепнут, подпитываясь агонией, зарождаются из жертвы и ненависти, отравляют земли и воды, проникают в сердца чистых и непричастных — а потом взрываются новым вздохом в зарождающейся волне безумия.

Матушка щурилась, наблюдая за тревожным рассветом, и шептала Дубу свои опасения. Где-то за горизонтом, далеко в огненных водах океана, камень дал трещину, и воды потекли слезами по ступеням — кровь в жилах Матушки, опаленная и свернувшаяся, вибрировала от предвкушения; она предупреждала глухой болью в затылке, прорывалась по венам толчками и ускоряла ход, будто бежала от чего-то.

Произошло нечто… неожиданное. То, чего не должно было произойти даже в их вселенной, ни в одном из трех пережитых Матушкой миров. Все чувства натянулись струнами тонкими, резкими, хрупкими. И вдыхать лесной воздух стало практически невозможно.

Рассвет был графитно-серым, с редкими росчерками пурпурного. Неестественно тяжелый и пугающий. Он накрывал куполом небосвод и расходился волнами по свету. Он впитывался во влажную землю, насыщал ее ядом и стекал по сплетенным корням прямиком в бездну. Он выглядывал поверх раскидистых лесных крон и ссыпался песчинками тревоги между ветвей. Дуб отряхивался, пытаясь сбросить паутину этого рассвета, но тот лишь сильнее налипал, разъедая кору. Дуб ворчал, гудел и ожидающе поглядывал на длинную, изломанную фигуру у его корней — он вопрошал ее всевидящее око о знании и предостережении. Матушка его практически не слышала, вглядываясь во тьму, что сгустками вспыхивала по всему миру.

Где-то в горле ее, мешаясь с памятью ослепительных замков, клокотали голоса братьев и сестер, забытых и потерянных. Язык шептал слова, что были незнакомы Вечному лесу, а перед глазами бурлило варево из огня, металла и слез. Варево пузырилось, выплескивалось, визжало, воплощаясь в фигуре знакомой и страшной, обретало форму, поднималось…

Рассвет рассеян блеском солнца, и наваждение лопается, словно спелая слива. Матушка оседает на услужливо протянутые ветки, прижимает руки к груди и быстро дышит. К ее плечам прикасаются прохладные ладони Момоньки, и мир, песочные часы ее проклятой вечности, переворачивается обратно, возвращая привычный лесу ход. Бина подносит чашку клубничного чая и заговорщически вкладывает в ладонь булочку с ореховой пастой. Морожки устраивают догонялки в складках ее вуалей, луговники притоптывают пятками, подгоняя трескотню костров. Жизнь возвращается в привычное русло; о рассвете Матушка забывает после первой капли чайного нектара на губах.

***

Через четыре месяца после того, как мир всколыхнул трагичный рассвет, на границе леса появились две туманные фигуры. Тонкие, напряженные, ранимые. Практически призрачные: молодая девушка, сопровождаемая подростком. Они остановились у болотных топей, разбили лагерь на одну ночь; их путь лежал за горные хребты, в ущелье, что тянулось к обрыву с заброшенной безымянной гробницей. У девушки были прозрачные, белесые глаза. Неестественные, нечеловеческие — как и кипенно-белые дыры Матушки. Платье ее, плотное и тяжелое, было темнее мглы, что стелилась в корнях Дуба. А волосы были графитно-серыми, с легким оттенком пурпурного. Двое ушли на второй рассвет, оставляя за собой запах пергаментов и роз.

Матушка смотрела вслед фигуре в черном одеянии, как в отражение. И в груди, где должно биться сердце, пружинила бесконтрольная паника.