Рассказы маленького леса

29.11. Брызги под тиновыми мостами

В предпоследний день осени озорные морожки задумали играть в игры: собрались шумными, хихикающими кучками под терновыми зарослями, у самого края болот. Малыши передразнивали крикунов, высовывая крохотные фиолетовые язычки, повизгивали в предвкушении и невинно похлопывали мутными глазками, когда мимо грузно топал нахмуренный Решник. Морожки, всей гурьбой, маленькие пушистые проказники, затеяли вредную шалость — и весь лес стекался тонкими ленивыми нитями к болотам, в котором копошились водяницы. Если Матушка узнает, что крошки снова взялись проказничать, да еще и так много и все сразу, по головке она никого не погладит, да и вкусностей больше не даст. Поэтому лесные души собирались у болот тайно, чтобы прикрыть малышей и помочь, если что-то случится, — потому что хоть морожек и журили за пакости, но игры у них были веселые и задорные, искрящиеся радостью и заливистым смехом. А счастливый, заразительный смех лесные души любили.

Водяницы нервничали, оглядывались на хмурого Решника, протягивали заботливые костлявые руки к озорникам, что прыгали в нетерпении на моховых кочках у темной глади вязкой воды. Луговники посмеивались над ними, задорно подначивали азартных крошек и в упоении теплого вечера раскуривали дымящиеся палочки сладкой, терпкой корицы. Крикуны, ворчливые, подозрительные, колючие, признающие только авторитет Решника, рычали в недовольстве, разгоняя прутиками дым, и ругались некультурными некультурностями; а между ними пританцовывал козлорожек Джекс и зажигал свечи на крохотных каменных островках, разбросанных в болоте.

У кромки осокового ковра собирались дубовые дети. Самые младшие забирались на плечи старших, царапали ладошки о ветки и иголки, трепали в нетерпении чужие волосы и дергали косы. Гул поднимался от водной глади к высоченным кронам и терялся в извилистых дебрях сонного Дуба — морожки, опьяненные всеобщим вниманием, готовились устраивать забеги по хлипким тиновым мостикам.

Мостики эти, сплетенные трудолюбивыми водяницами, покачивались от всплесков хвостов и поскрипывали. Водяницы волновались, охали и ахали, беспокойно царапали илистое дно и потонувшие сокровища беспрестанно хлопающими ребрами. Морожки отмахивались от их протянутых рук, барабанили лапками по лилиям и улюлюкали. А потом — рррраз!!! — и дружными повизгивающими клубочками скатились на первые мостики под бурные возгласы и свисты. Клубочки прыгали между натянутыми канатами, утопали лапками в сочащейся влаге черной зелени, топали пяточками по склизким травяным косичкам и, убегая от цепких пальцев, шлепались на следующие мостики. Мостики стонали под неуемной энергией малышей, трещали и рвались; клубочки, пузыря влажный, болотный туман, падали в воду, где их вылавливали любящие руки. И, фыркая, прыгали на сплетенную заново тину.

За ними, подхватив волну общего веселья, пытались прыгнуть и дубовые малыши. С визгом и писком, повторяя за крошками-морожками, малыши повскакивали из осоки, застучали ножками по кочкам и устремились в болотную темноту. Решнику пришлось вылавливать их налету, ругаясь на нерадивых детей. Луговники продолжали насвистывать, камовники выстукивали барабанами настроение, козлорожек танцевал, а водяницы, плача, кидались под воду вылавливать настырные душонки.

– Ой, цветочки-лепесточки! — всплеснула руками Бина, и пламя в ее волосах заискрилось от волнения. — Только бы Матушка не узнала!

А Матушка, стоя высоко у разлома гор, наблюдала сверху за праздничными огнями на болоте и задумчиво молчала. Момонька у ее ног улыбался и посмеивался над суетливой кутерьмой леса. И над наивностью лесных душ.

Потому что они совсем забыли, что Матушка, в силу своей природы, знает абсолютно все: от горизонта Третьей столицы до могильных топей Первого мира.