Рассказы маленького леса

30.11. Тень Вечного леса

Вечность проистекает из бездны, а бездна рождена бесконечностью. Глубоко под ногами, не знающими истины, под слоем живого стучит Сердце вселенной, что стало началом миров далеко наверху и душ тех самых великих, кто с этими мирами играется ради собственного удовольствия. Сердце мерно дышит, сонно впитывает в себя соки и воды с далеких поверхностей; оно абсолютно, всевидяще и всеслышаще — но слепо с детьми своими. И покуда Сердце закрывает миллионы своих глаз на грехи собственных отпрысков, заворачивает безразличие и губительную любовь в сотни рук, дети его творят историю, погружая созданные отцом миры в хаос. Они плетут нити из пророчества и рока от скуки и невежества. Они бьются друг о друга, ломают чужие кости, вырывают чужие внутренности, с единственной целью достичь глупого превосходства. Они — гниль. Они — опухоль, что поражает каждый мир, раз за разом. Их именами назвали грехи и преступления, а с их облика рисовали гибель и закат жизни. От их рук и губ, из их плоти и крови была рождена нечисть, безобразная, искореженная и болезненная, обреченная страдать в тени собственных родителей.

Сердце смотрело на это все, вздыхало и, закутываясь в одеяло из эгоизма, засыпало вновь, позволяя своим детям проливать на его тело кровь. Смирение и покой покрывали его ложе, разворачиваясь вязким, гнилым ковром умиротворения над самой головой. Из ковра устремлялись вверх столбы ладоней и пальцев, в желании охватить все, потрогать и запомнить всех, — вскоре над их кронами старший сын, близнец-прародитель, построит первую Столицу, от величия которой можно было ослепнуть. Сын положит жизнь для ее рождения — его потомки положат жизнь для ее уничтожения. Низменный гнев пожрет ленивые создания и благородные строения, не будет спасения от пламени, и грехи всплывут рваными ранами на проклятой, опаленной коже.

Последние души будут смотреть вслед умирающему миру и горестно выть, разнося собственную печаль к горизонту. Их предназначением станет скитание в жаре Второго мира, одиночество и гонение. Пока пепел не забьется в поры и не отравит легкие.

Третий мир родится из слепой ярости выживших — но в него смогут войти не все. Разбросанные по свету, дети забывают свои истоки, ведь кровь Сердца в их жилах слабеет. Остаются лишь тени, ненавидящие любое упоминание о них же самих.

Одна такая тень жила вот уже три тысячелетия под сенью огромного мудрого Дуба, что был лишь крохотным ростком ковра, устилающего Сердце. Она плела кружево, расшивала ткань драгоценными камнями и бисером, слушала истории и растила чужих детей. Она забыла свое имя, данное ей при рождении под сводами зеркального зала; теперь она откликалась на прозвище. И, честно говоря, оно ей нравилось.

– Матушка! — прошелестел рядом Момонька, и тень отвлеклась от корзины с нитками.

Человеческий ребенок перед ней был как две капли воды похож на ее потерянного сына, погибшего в первом огне. Она не помнит его имени, не знает его голоса — но дитя перед ней бередит память, и ее мертвому телу хочется плакать. Возможно поэтому она не смогла отпустить эту душу. Она сорвалась, она проиграла слабости, эгоистично присваивая чужое дитя себе.

Момонька ее главная гордость и главная ошибка. Больше она подобного себе не позволяла. Падшие боги не имеют право на личную роскошь, обреченные жить под тяжестью прошлых грехов.

– Что-то случилось, моя черничка?

– Морожки украли пироги с праздничного стола! И я не могу найти этих проказников! Бина так расстроилась, так расстроилась…

Это вполне естественно, думала Матушка, наблюдая за эмоциями приемного сына. Ведь морожки были душами маленьких детей, безвременно покинувших этот мир. Она очищала их от грязи, позволяла переродиться в сгустки чистые и нестабильные, такие крохотные и удивительные. Самые настоящие детки. А детки так любят шуметь, галдеть и пакостничать.

– …уже ходил. Водяницы клянутся, что у них на болотах крошек не было. А вдруг они просто прикрывают их? Что же мне делать?

Водяницы и крикуны — подростки. Еще ранимые, в меру беспечные, наивные и эмоциональные. Решник, конечно, приглядывает за ними, но позволяет больше положенного, так как видит в них отражение братьев и сестер. Матушка в их отношения не вмешивается, справедливо считая, что старшему из дубовых сыновей виднее.

– Луговники вообще устроили пляски у костров, и узнать у них ничего не возможно. Укутались в свою корицу и бед не знают. Но морожек там, вроде, не было. Куда же еще могли забраться крошки?

Луговники постарше будут. Совсем окрепшие души, взрослые. Наглее остальных, задиристее. В них больше осколков от прошлой жизни, а некоторые из них даже хранят память о покинутых семьях, считая, что Матушка об этом не знает.

– Джекс сказал, что видел малышей вблизи лачуги у Дуба. Они же не будут будить Марлину, правда? Мама́?

Матушка никогда не задавала вопросов, на которые не хотела знать ответов. Например, она никогда не спрашивала, кто такая Марлина. Эта старушка появилась на краю леса, попросилась к ним под кроны и осталась, плотно сросшись с корнями мудрого Дуба. Ее век давно закончился, но, вопреки всему, она все еще продолжает перебирать косточки в своей лачуге под мерное жужжание Туманной медузы. Матушка чувствовала в ней знакомую кровь, но никогда об этом не говорила; ибо страшилась услышать ответ.

– Решник мне, конечно, помогает; но малыши его боятся, даже носиков не показывают. А Бина хочет сделать новые пироги; близнецы вызвались ей помогать, поэтому муки и сахара на поляне больше, чем корицы в кармашках луговников. Мама́, только не ходи сейчас туда, тебя всю перепачкают!