Рассвет Империи

Глава четырнадцатая: Мотыль несёт котёл в траншею[1]

Великая княгиня стояла, крепко обняв себя за плечи, у большого панорамного окна, на котором проступали проекции городских защитных сооружений, схемы передвижения войск, линии вражеских атак. То и дело оживал встроенный в корону передатчик: у неё запрашивали разрешения на передвижение по населённым кварталам, просили подкрепления и медиков. Всё чаще, впрочем, в наушник било короткое полузадушенное «Kote!»[2]: очередной сын Мандалора прощался со своей Родиной, княгиней и жизнью.

— Мы привыкли, что мы неуязвимы, — тихо сказала она наконец. — Что наше миролюбие в сочетании с нашим искусством защищает нас крепче любого щита. Мы разучились по-настоящему бояться...

— Скорее наоборот.

Княгиня вздрогнула, обернулась. За пустым столом переговоров сидела Амидала, у неё за плечом стоял бледный тви'лекк.

— Вы научились по-настоящему бояться, — пояснила королева Набу. — И научились прятать голову не в шлем, а в песок. Раньше вы жили, зная, что война — беспощадная сука, которой нет дела, кого косить. Теперь вы уговорили себя, что война — это чудовище из детских страхов, от которого можно спрятаться под одеялом.

Княгиня поёжилась. Было сейчас в набуанке что-то нечеловеческое или даже сверхчеловеческое, что-то оттуда, из повестей о загробном суде. Поэтому она спросила резко и жёстко:

— Почему не в убежище? Я не приказывала вас выпускать.

— Щит уничтожен, стало опасно для жизни оставаться, — просто ответила та.

— Действительно, как я могла забыть...

Сколько лет Мандалор не видел войны — настоящей войны? Тысячу лет, получается. Тысячу лет назад прилетела Республика и «вбомбила их в каменный век», — любимая поговорка республиканских командиров, что тогдашних, что нынешних. До и после этого мандалорцы успешно истребляли сами себя (в гражданских войнах) и иногда — всяких отсталых дикарей (в грабительских набегах), но войны, настоящей, серьёзной, беспощадной... — губы княгини искривила горькая улыбка, когда она подобрала нужное слово: «цивилизованной». Цивилизованной войны они не знали. По старинке полагались на личное мастерство воинов, а не на технику или число. И вот цена прекрасному героическому прошлому, цена верности традициям: стоило прийти настоящему врагу, несравненные мастера ближнего боя и гениальные стрелки отдают славу Кенотафу...

* * *

Падме было почти жаль её — эту гордую и сильную женщину, вынужденную понять, что она сама, своими руками, если не гроб своему народу сколотила, то могилу выкопала точно. Не одна, конечно — сколько их было до неё, князей и княгинь, упрямо хранивших заветы предков? Но ведь Сатин Крайц была умнее многих из них, зорче, ближе к реальности. И всё-таки не захотела видеть правду.

— Прозрение всегда бывает запоздалым, — вполголоса хмыкнул Навара. — Это я вам как адвокат говорю.

Сатин оторвалась от схемы боя, развернулась, села за стол напротив них. Она молчала, но и так было ясно: битва проиграна.

— Это было неизбежно, княгиня, — кажется, Навара считал это утешением. — III Резервный — гроза джедаев, на его счету больше побед, чем у любого в этой войне.

— Почему же тогда он называется резервным? — удивилась та.

— Потому, что он не участвует в рядовых сражениях, в длительных операциях на выносливость, осадах... Его посылают туда, где нужен один мощный удар.

— Предупреждая ваш вопрос, — вмешалась Падме. — Первые два были уничтожены в первые месяцы войны, в геонозианское наступление. Вместе с фабриками. Это многое говорит о наших противниках, не так ли?

— Роботы и люди, подобные роботам, — согласилась Сатин. — И роботы в облике моих братьев. Я знаю, вы, должно быть, сейчас рассуждаете: вот, она не хотела идти на войну, и война пришла к ней. Может и так; но даже ценой Мандалора мои люди никогда не встали бы в строй рядом с... этим.

И всё же, как бы она сейчас не оправдывалась, Сатин знала, что она неправа и неправа фатально. Это было видно по её лицу, застывшему безэмоциональной маской, по неуверенным, но резким жестам, по затравленному взгляду. Так выглядят люди, загнанные в ловушку и не видящие выхода из неё.

Смешно, но Падме вспомнились "Братья" — третья серия третьего сезона, "Укрощение Неукротимого". Там у Мандалора было такое же лицо.

* * *

То была третья серия, которую курировали и финансировали не ГВГР[3] с Беренко, а Палпатин и его команда, и первая, в которую они решились вложить прямой антиджедайский подтекст. Вопреки книге, здесь Мандалор не проникался идеями Тьмы после первой же беседы с Куном. Нет, он ужасался и пытался переубедить друга — а не преуспев, в отчаянии бросался к Совету, чтобы предостеречь своих наставников и друзей от опасности которую несомненно представлял собой молодой ситх. Совет выслушивал его — и приказывал немедленно арестовать, как тронутого скверной. «Не имеет значения, что сейчас ты её отрицаешь; ты ей внимал, теперь она в твоём сердце». Серия заканчивалась тем, что вот так же, с помертвевшим лицом, Мандалор, как затравленный зверь, смотрел на приближавшихся со всех сторон бывших друзей, готовых хватать его и тащить в тюрьму. А на него — спокойно, преисполнившись чувства собственной благости — взирал Совет.

Равнодушных среди зрителей не было. Дошло до того, что Йоде лично пришлось прокомментировать скандальную серию — и, более того, как он ни вертелся, а пришлось признать, что по законам Ордена действительно полагалось арестовать, изолировать от общества и подвергнуть иным суровым наказаниям. Впрочем, как немедленно напомнил пресс-секретарь Совета Беллар Вайтвор, в нынешнее цивилизованное время Орден в любом случае не уполномочен на подобные действия и дело гипотетического Мандалора решал бы республиканский гуманный и справедливый суд.