Рассвет легенды

часть II Смерть

- Она дает деньги в рост, - это ему говорили еще тогда, когда он присматривал себе эту дешевую комнатушку на улице Перпиньян. - Для начала под десять процентов в месяц, а если ты покажешь себя аккуратным плательщиком – то может снизить и до пяти. Она привыкла работать с нашим братом студентом – то есть в заклад берет не только дорогие вещи: можно также книги, верхнее платье, парики… Думаю, с тебя сразу будет пять, если ты будешь у нее жить.

Добрый приятель Оливье Д’Аркур, который рекомендовал ему эту хозяйку, знал, о чем говорит, так как часто пользовался ее услугами: в комнатах мадам Жирондель успели побывать чуть ли не все его книги, плащи, седло, парадный камзол… даже шпага. Как-то раз, слегка не рассчитав сумму, ушедшую на попойку по случаю своих именин, Оливье попробовал заложить мадам даже имеющийся у него череп, по которому он учил названия костей (подписанные на них же карандашом – очень удобно), – но суеверная старушка не стала брать грех на душу и выдавать деньги под залог «этакой страсти», а потому бедняга продал последнюю имеющуюся у него вязанку дров, а дальше месяц жил на «арестантской диете» (в день одна причерствевшая четверть хлеба, купленная под вечер со скидкой, вода – без ограничений). Впрочем, Оливье хотя бы мог рассчитывать на то, что добросердечный отец передаст в следующем месяце фиксированную сумму денег, Этьену же на такое надеяться не приходилось.

На отчима, против воли которого пошел пасынок, отвергнув предложение о хлебной должности (перед людьми стыдно, договаривался же!) и уехав учиться медицине, надежды не было точно – он бы только порадовался его бедам. Матушке иногда удавалось урвать лишнего на торговле и припрятать от мужа, - она тотчас же высылала это сыну, но этого было отчаянно мало. Немалая сумма (матушкино приданое, обращенное в звонкую монету, которое она берегла на случай черного дня, - благо, доходы что первого, что второго мужа это позволяли), что она пожертвовала ему в самом начале в уповании на то, что сын будет жить экономно и вовремя платить за учебу, подошла к концу на второй год обучения.

Да, поначалу он с непривычки экономил недостаточно рьяно: поселился в приличном пансионе на улице Буланже, приобретал книги, рубашки и платки заказывал у белошвеек, а перчатки у галантерейщицы, а не покупал все ношеное с рук. А потому что случилось, то случилось: он разорился до нитки, хотя особо не кутил и на барышень не тратился. Сюда, на Перпиньян, Этьен перебрался год назад именно по той причине, что здесь было дешево. И тесно. И холодно, очень холодно.

Он пытался заработать: в морге, в городской больнице-богадельне, как-то раз – даже на дорожных работах и на растаскивании горелых бревен после ужасного пожара на рынке. После двух последних способов заработка руки выглядели совершенно неприлично для медика, и на практических занятиях с такими было лучше не появляться, а два первых принесли сущие гроши. Оливье предлагал ему играть на деньги: в карты, в бильярд, - но, зная о печальной истории своего дядьки Бертрана, Этьен прекрасно понимал, как тонка грань, и не желал даже проверять, сможет ли его затянуть та же бездна.

Словом, на момент получения письма от городского нотариуса из Ла-Шатр ситуация сложилась невеселая: за второй семестр третьего курса (который он уже прослушал и сдал экзамены) платить было нечем, его единственный теплый плащ перешел к хозяйке и был продан для компенсации ссуды и упущенных процентов, вскоре та же участь постигла и шпагу (и как бы Этьен не хорохорился на тему «я медик, зачем она мне, я и стилетом обойдусь» - оружия было жаль). Закладывать книги, к его чести, Этьену не приходило и в голову.

- И вот что мне с нею делать? – спрашивал Этьен, сидя в кабаке и сжимая в руке кружку, - Оливье угощал, сам-то нищеброд Парре по причине отсутствия денег давно не пил ничего, крепче холодной воды. Вопрос был риторическим – просто чтоб не молчать.

- Что-что… - хмыкнул приятель. - Ограбить и убить. Или лучше убить и ограбить, так хоть шума не будет. Ты пей давай.

Этьен допил вино – разбавленную кислятину, которая сейчас казалась райским нектаром. С голодухи его непривычно повело: он даже не помнил, как добрел до дому.

***

- Эй, мсье Парре, вы мне платить-то вообще собираетесь? – квартирная хозяйка вошла, как обычно без стука. – А то ж с марта месяца ни гроша.

«Ах ты чертова кошелка, - думал про себя Этьен. – Ты уж и так нагрела руки на моих закладах».

Голова до сих пор кружилась: закуской Оливье не озаботился, а о том, что дружище Этьен не ел уже два дня, даже и не подумал.

- Ну, что скажете? – мадам стояла в дверях, уперев руки в пышные бока, отчего ее коричневая юбка и грязно-белый передник натягивались бугром на животе. - Или, может, пора бы комнату-то освободить?

- Скоро заплачу, - не думая, ответил Этьен, совершенно не представляя, где взять денег и вообще пребывая во власти адских сил – пьянства и гнева.

- Гляди, последний раз тебе верю, - отозвалась женщина. – Если до конца недели не принесешь хотя бы за прошлый месяц – вылетишь на улицу, это я тебе обещаю… Кстати, ты не видел, куда топор пропал? Пошла днем за дровами и оставила на лестнице.

Этьен молча покачал головой, и хозяйка вышла из комнаты. Топор сам собой выпал из его спрятанной под стол ладони: мадам Жирондель не подозревала, насколько близка была к смерти.

***

- Дьявол, - думал Этьен тогда, в своей убогой комнатушке в Париже. - Я, всю жизнь желающий бороться со смертью, едва не поддался искушению отдать в ее лапы новую жертву.