Рассвет над Греолом

5

Я была единственной девочкой и самым младшим ребёнком в многодетной семье, живущей в глухой провинции.

Мои братья росли дружной, крепко сбитой стаей. Бандой — по-другому эту сплочённую команду было трудно назвать. А никто, собственно, никак иначе и не называл.

- Банду мою не видали? — спрашивала, бывало, бабушка, разыскивая внуков к обеду.

- Ух, бандиты! — потрясала кулаками толстая соседка - тётка Клава, застукав пацанву на собственной яблоне.

- Банда, — абсолютно меланхолично пожимал широкими плечами участковый Павел Степаныч, провожая задумчивым, добрым взглядом мелькавшие по пыльной дороге пятки. И тут же сурово подбирался:

- А ты чего, Григорьевна, пары яблок сиротам зажилила?

Совсем-то сиротами мы, конечно, не были. Это уж участковый так — жалеючи... Но обстоятельства сложились таким образом, что позавидовать нам было действительно трудно. Во многом, кроме нашего братского духа.

Одним словом, я с раннего возраста участвовала во всех их проделках: лазила по деревьям, стреляла из самодельного лука, ставила капканы, дралась и училась спорить. Платья надевала лишь по требованию бабушки, да и то с видом «ненавистной повинности». Мама умерла рано, отец очень много работал. Так и росли — в условиях «самовоспитания».

И ещё, знаете, никогда, клянусь, ни разу за всё своё непутёвое разбойное детство я не услышала от братьев слов упрёка, отказа, желания отвязаться от мелюзги. Ну, что-нибудь вроде: «Она мелкая – с ней неинтересно», или «Ничего не умеет, будет только мешать». Эта троица всюду была вместе и всегда таскала меня за собой.

Мальчишки умели плести косички, знали, где раздобыть для сестры перекус (не всегда легальным путём) и как скрыть от любимой бабули следы наших совместных «преступлений».

Да-да, такие братья существуют, и это они – мои дорогие красавцы. В сердце защемила едкая тоска при воспоминании о семье. Потом мы, конечно, все выросли и обзавелись собственными жизнями. Но та – общая на четверых жизнь – научила меня всему самому важному, чего не дают никакие университеты. И навсегда сделалась «цементом» нашей крепкой, по-настоящему тёплой дружбы в наступившей взрослости.

В итоге я так и не научилась капризничать, умела перебинтовать разбитую коленку, не боялась темноты и считала, что, если не можешь починить велосипед — не заслуживаешь на нём кататься. Это воспитание сделало меня выносливой, по-мальчишески логичной, укоренило стойкую нелюбовь к шаблонам, презрение к фальши, выработало привычку не ныть, а искать решение… но, слава богу вроде не отбило чувство юмора.

Быть может, именно эти свойства натуры могли объяснить мою относительно ровную, по меньшей мере без истерик адаптацию к появившейся вдруг вокруг меня… «неправильной физике». Не знаю, как ещё можно было назвать приключившееся со мной нечто.

Открыв дверь комнаты, я обнаружила у косяка прислонённую к стене рогатину. Эльтен успел выполнить своё обещание подыскать мне, «хромылястой», какой-никакой костыль.

- Ничего так, крепенький, — негромко похвалила я, примеряясь к палке, венчавшейся удобной рогатиной. – Немного подрубить под рост, прилепить что-нибудь мягкое, чтобы не впивалось подмышкой и… "отцентрировать опору", — хмыкнула я, пытаясь воспринять себя с этой палкой, как единый подвижный механизм «на шарнирах». А по-простому, без заумных аллегорий, - наладить наше с костылём общее равновесие. Между прочим, без сноровки даже с этой простой и полезной штукой управляться, чтобы не заваливаться вокруг своей оси не так уж просто.

Когда доковыляла до просторной кухни, старик уже заканчивал кашеварить у печи.

— Садись, обедать будем.

- Спасибо за клюку, — в ответ поблагодарила я, чувствуя, как оголодавший организм каждой клеткой требует серьёзного такого, масштабного перекуса.

Еда оказалась простой — чем-то вроде мясного рагу с кореньями — но оно было таким восхитительным, что я едва удерживалась от того, чтобы не облизывать пальцы, объедая кости какой-то явно дикой животины, угодившей в дедов котелок.

Трапезничали в полной тишине, пока дело не дошло до «чая». Я сделала глоток — вкус напитка оказался терпким, насыщенным и очень приятным. Внутри стало ещё теплее.

— Можешь рассказать, как очутилась в поле, посреди мертвецов?

— Нет, — честно призналась я. - Не потому, что не хочу — не помню. Последнее, что видела: вспышка, звук… потом тьма.

Он посмотрел на меня, прищурился. И вдруг абсолютно неожиданно, резко, как опытный следак на допросе матёрого бандюгана выстрелил вопросом:

- Ты знаешь, что такое «перигелий»?

- Конечно, — опешила я, едва не поперхнувшись чаем (условно назовём это варево так). — Ближайшая точка орбиты к солнцу. — Я замолчала, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Итак, как, говоришь, звать-то тебя? — спросил он, не поднимая глаз от кружки.

— Елена.

— Полное имя…

— Елена Сергеевна, — не знаю, что дед хотел услышать, но это вырвалось у меня раньше, чем успела подумать.

Он уставился на меня поверх чаши.

— Как ты сказала?..

- Ну всё, теперь этот проницательный жук точно сдаст меня местным «органам», — только мелькнула обречённая мысль, как…

Дед выпрямился и хлопнул себя по коленям. Да так радостно, хлёстко и громко, что я вздрогнула всем телом и синхронно с этим жестом небывалого восторга хлопнула глазами.

— Хм. Слишком много совпадений. Подожди-ка.

Он вдруг вскочил и умчался в комнату, в которую меня ещё не приглашали. Дверь осталась распахнутой, и оттуда доносились звуки странной возни, шорохов и шелеста. Словно мой хозяин прямо сейчас рылся в куче свитков, сваленных в беспорядочную кучу. (Вот, оказывается, куда он спрятал от моих глаз своё богатство.) При этом бормотал себе под нос:

— Где же… где же… ага! Нет, не то… Ну здесь же был… Вот! – Эльтен вернулся к столу, сжимая в руке какой-то весьма древний пожелтевший свиток. - Смотри. — Он развернул находку передо мной.