Рассвет над Греолом

6

- И что вы теперь станете делать? – пыталась дознаться у деда о своей дальнейшей судьбе. – Кто я для вас?

- А кем ты хочешь быть? – замерев передо мной, поинтересовался этот любитель провокационных, каверзных вопросов.

- Я хочу быть… — заглянула в прозрачные хитрые очи и совершенно искренне выдохнула первое, что пришло в голову:

- Живой.

- Хороший ответ, — хмыкнул тот. И улыбнулся:

- Не переживай, я тебя не выдам. Укрою здесь в лесу, пока не разберёмся с твоей историей. Такую диковину надо беречь. Ума не дам, как это мой внучок сумел разглядеть в тебе столь невозможно редкую находку?

- Мне кажется, он вряд ли догадался о моём эм-м... ненормальном происхождении, — не слишком уверенно, но настойчиво я перебирала поминутно наше короткое общение с Кайреном. Однако обнаружить в памяти хоть какой-то намёк на дедову прозорливость в молодом мужчине не могла. Да и молчала я почти всю дорогу.

- Скорее всего, так и есть, — согласился Эльтен. – И всё же имеется в нём особое чутьё на чудеса. Именно потому и удаётся ему – поверь, одному из очень немногих, находить тропы к хранилищам старых знаний. Нюх у него, понимаешь, на такие дела. Даже я таким похвастать уже не могу.

- Зато, что касается вашего слуха – не может не вызывать восторга, — буркнула я, припоминая, как старик волшебным образом умудрился расслышать моё тихое бормотание в «гостиной», находясь на кухне.

- Это да-а, — довольно задрал подбородок мой собеседник. – Так я ведь Хранитель, - как нечто известное любому самому желторотому юнцу, заявил он. - Хранителю положено иметь чуткое ухо и зоркий глаз на любого рода опасности. Иначе бы давно угодил под меч храмовников, и был бы у Эльтов совсем другой старейшина.

- Расскажете? – попросила я.

- Расскажу, — кивнул тот. – Но сперва сама давай подробнейше доложи о себе всё, что вспомнишь…

***

Иногда память приносит что-то светлое, будто на окраине сознания загорается очаг. И блик от него не резкий, не яркий, а как ночник в детской - тёплый и родной.

Вот и сейчас я словно опять сидела у окна, жуя духмяную хлебную корочку, пропитанную настоящим ароматным подсолнечным маслом и присыпанную сверху щепоткой соли – любимый «бутерброд» в исполнении бабули.

А перед глазами не лес и не стены этой странной избушки, а кухня. Наша. Та самая, в далёком деревенском доме. Запах блинов, старенький чайник с пищалкой-свистком, окошко, в которое мы восторженно пялились всей толпой во время грозы. Мне лет восемь. У Глеба пластырь на подбородке, он снова упал с турника. Андрей ковыряет вилкой в каше – она у бабушки была такой густой, что ложкой её есть было даже как-то неловко.

Стас переплетает мне косичку. Баба Маня ворчит — ласково, устало, но так привычно и уютно. А папа роняет газету и делает страшные глаза, чтобы мы замолчали. Никто, конечно, и не думает его послушаться.

Моя семья.

Они не позволяли мне расслабляться — но и никогда не давали упасть. Хитрюга Стас — заводила и главный генератор идей для наших хулиганских коллабораций.

Глеб — наоборот, был воплощением невозмутимого и непоколебимо уверенного в своей «броне» танка: прямолинейный, сильный, он мог унести меня с детской площадки на плече, если я слишком увлекалась «разбором полётов» со сверстниками. А потом запереть в шкафу… спасая от родительского наказания.

А Андрей… Он был мостиком между нами всеми. Умный, наблюдательный и единственный, кто по-настоящему внимательно слушал каждого – даже мои девчоночьи наивные рассуждения.

И теперь мне казалось, что только с ними я была самой настоящей собой. Без страховочных «социальных фильтров» и в принципе без страхов. И может быть, всё, что случилось потом, — просто длинная дорога от той кухни до этого леса?

Я помню, как взрослела — слишком быстро. Умерла бабуля, папа справлялся с очередной потерей тяжело и в какой-то момент стал предпочитать любому обществу одиночество. Мы пытались быть рядом, но он лишь молчаливо улыбался с видом человека, которому всё это не нужно.

Стас ушёл в военное дело, Глеб умотал работать на север. Андрей — учиться в другой город. Мы всё равно оставались на связи, но вдруг возникло чувство, словно я осталась одна, как будто кусок мозаики, который больше никуда не подходил. Все уехали, выросли, стали самодостаточны. А я будто застыла в переходе. Вечер, лестничная клетка, запах пыли от ступеней, звон ключей — и пустота.

Конечно, в моей жизни были отношения. Когда я уже осознанно и с больши́м удовольствием добровольно перелезла из «пацанских штанов» в интересные платья. Несколько раз я пыталась, честно.

И каждый из тех мужчин был... не тем. Не то чтобы хуже убойно великолепного тройного примера перед глазами, нет. Просто не мои. Они не улыбались, когда случалась какая-то неловкость, чтобы перевести её в безобидную, лёгкую шутку. Не спорили из принципа, чтобы потом признать: «Ладно, ты была права». Они были правильными, но такими далёкими. Похожими на людей, которые читают инструкции, прежде чем дотронуться до тебя. И как будто даже не замечали, когда я действительно «падала». Наверное, в том была и моя вина.

И всё же мне хотелось не инструкций. Хотелось быть понятой без слов. Ага, прямо вот так, как кому-то может показаться, с нахальной претензией на эксклюзивную эмпатическую связь с избранником. Я ведь уже точно знала, что такое между людьми возможно.

А ещё — не тащить на себе всю эмоциональную работу. Я устала постоянно оставаться сильной и гибкой. Устала быть непременно разумной и сдержанной - взрослой в любых ситуациях. Потому в какой-то момент просто… перестала подстраиваться, пытаться найти в своих спутниках то, чего в них не было, и подтягивать их образ до того, что рисовало сердце.

В конце концов, они все тоже хотели оставаться именно собой. Никто не виноват, что мы друг другу не подходили.

И люди - не безропотные куклы, которые можно безнаказанно "усовершенствовать" психологическими манипуляциями или, например, даже фантастической инженерной мыслью, как механизмы на моей любимой работе.