Рассвет над пропастью

Часть 1 Глава 1

«Я не ищу смысла. Я просто иду. Потому что если остановлюсь — начну чувствовать.»

Усталость исчезла. То самое состояние, некогда неотъемлемое — тяжесть в мышцах, гул в голове, ломота в костях — больше не существовало. Не было ни тягучей боли, ни ощущения тела. Пропали границы "я". Я был не больше чем клочком тонкой, полупрозрачной марли, подхваченной неистовым ветром. Этот слепой, безумный вихрь — будто древний рок — нёс меня сквозь чащу, не замечая ни вековых стволов, ни хлещущих ветвей, ни костлявого валежника, громоздившегося под ногами, словно кости древних чудовищ.

Я падал. Врезался грудью, лицом, глотал грязь и хвою, задыхался в сыром лесном воздухе, полном прелой листвы, гнили, хвойной горечи. Но прежде чем лёгкие наполнялись кислородом, неведомая сила — жёсткая, как кнут — снова подхватывала меня, вытаскивала из земли, гнала дальше. Ноги стали чужими, тело — деревянным. Я не бежал. Меня несли.

Мысли о том, что я увидел, были отсечены. Как будто кто-то выдернул рубильник — и потушил всё. Прошлое схлопнулось, чувства, воспоминания, привязанности — исчезли. Остался только бег: удары сердца, свист в ушах, липкая, чавкающая земля под ногами. Ни Билла, ни его смеха, ни его глупых шуток. Ни вины. Только движение — пустое, неосмысленное, звериное.

Зачем?

Вопрос звeнел на границе сознания. Острым шипом. Отголоском смысла. Почему Айташа мчался с такой бешеной скоростью, не разбирая дороги? Что сделал Александр? Что вызвало этот внезапный взрыв — силу, веками спящую, теперь вырвавшуюся наружу, не поддающуюся ни контролю, ни пониманию?

Разум захлёстывало. Осталась только паника. Чистая, с животным лицом.

Я закрыл глаза. Смотреть было бесполезно. Призрачные стволы, мелькающие в темноте, не спасали. Я больше не управлял телом — только вёлся. Оставалось считать.

Раз — левая нога врезается в кочку, больно.

Два — правая скользит, почти падает.

Три — спазм, позвоночник выгибается, удерживая равновесие.

Счёт. Ритм. Метроном безумия. Последняя ниточка, за которую держится рассудок.

Я снова был здесь. Узнал это место сразу, ещё до того, как понял, что смотрю. Почва под ногами стала плотнее, будто что-то массивное пролегало под самым дерном. Камни, неровные, гладкие, с тусклой от времени поверхностью, тянулись полукругом, как кости, пережившие века. Я не знал, как оно называется на самом деле, если у него вообще было имя, но в мыслях — в тех, что не были совсем моими — оно отзывалось как Хребет сна.

Место, где всё затаилось. Где будто бы спит нечто, достаточно древнее, чтобы не иметь формы, и достаточно живое, чтобы чувствоваться через землю. Воздух здесь всегда был другим — тише, суше, настороженнее. Казалось, сама чаща прижималась к этому месту, как зверь, лёгший на брюхо. И в самый центр — как игла в узел — врастала сирень.

Она не просто стояла на пути — она встала как граница. Не знамение, не ответ, а единственное, что не давало сорваться дальше. Я чувствовал: если сделать ещё шаг, придётся перейти через то, чего я уже не вынесу.

Я открыл глаза. Мир казался перевёрнутым, будто кто-то неосторожно опрокинул холст реальности. Над головой медленно проплывали кроны деревьев, переплетённые в тонкий, подвижный свод: кое-где уже сочные, ярко-зелёные, кое-где ещё почти прозрачные, с нераспустившимися почками. Всё говорило о ранней весне — не календарной, а осязаемой, настоящей.

Первым, что я ощутил, стал запах. Он ударил в нос резко, властно, как будто вытеснил из лёгких остатки сна. Влажный, плотный, насыщенный, он казался живым. В нём сплелись терпкая, грибная сладость свежесорванных вёшенок, гнилостная глубина прошлогодней листвы, сырая свежесть мха и едва заметный, улетающий дымок — как обещание уюта, которого здесь не могло быть. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным до предела дыханием леса, ещё не проснувшегося, но уже живого.

Внезапно телега остановилась — не резко, а с глухим скрипом и дребезжащим толчком. Качка прекратилась, и в теле осталась странная, звенящая пустота после длительного движения. Со стороны козел послышалось лёгкое оханье и шорох ткани. Старуха, тихо кряхтя, сползла с повозки и подошла ближе. Я услышал мягкие, шаркающие шаги по сырой траве. Через мгновение над моим лицом склонилась её тень.

— О-о! — прозвучало у меня над головой.

Голос был похож на скрип старой дверной петли: шершавый, дрожащий, как у флюгера, забывшего, что значит масло. Но в этом скрипе было удивление — искреннее, почти детское — и облегчение.

— Очнулся, родимый! Глазки-то открыл! Ну, слава тебе Господи, и всем святым угодникам

Я уставился на неё, пока взгляд пробирался сквозь вязкий туман. Первое, что я в ней заметил — глаза. Они были огромными, почти чёрными, влажными, с блеском, неуместным для её возраста. Цвет напоминал спелую бузину — плотную, налитую. В них жило живое, пронзительное любопытство, совсем не соответствующее остальному облику.

Всё лицо женщины было изрезано морщинами. Не мелкими, не декоративными, а глубокими, тяжёлыми складками, как будто время чертило по ней ножом. Углы глаз, переносица, щеки — каждая линия рассказывала о прожитых годах, и лет этих было, по меньшей мере, семьдесят. И всё же глаза — не отпускали. Они не старились. Они смотрели так, как не смотрят люди, привыкшие ко времени.

Это был разительный контраст — душа, живущая в теле, которое давно должно было устать.

— Где я? — спросил я. Голос прозвучал чужим, хриплым, шершавым, словно сквозь песок. — Кто вы?

— Ну и манеры, — сказала она, фыркнув без злобы. — С чего ты мне «выкаешь», как будто я старая фрау с кафедры, а ты чин из магистрата. Я Зигхильт. Живу тут, в лесу, одна. Дом — там. Не лежи на мокрых досках. Промокнешь, а простуженное мясо мне потом лечить.

Она подняла голову к небу. Морось опускалась тонкой плёнкой на платок и кожу, но она этого будто не замечала.

— Скверная погода. Не льёт, а до костей берёт.