Рассвет над пропастью

Глава 4

***

Воздух над рыночной площадью густел задолго до полудня — не просто смешивался, а сплетался в плотный, почти осязаемый клубок запахов, от которого хотелось зажмуриться. Он был тяжёлым, насыщенным: терпкий дымок от ещё не разгоревшихся очагов, где шипели первые порции еды; приторное испарение перезревших ягод, словно тянущее вниз сам воздух; едкий дух капусты из раскрытых бочек; запах навоза, намешанный с грязью под копытами; и — главное — всепроникающая рыба. Она въедалась в одежду, в волосы, в кожу. Этот воздух был сутью рынка.

Я стоял за прилавком, сколоченным из свежих, ещё пахнущих лесом дубовых плах. На влажных листьях лопуха лежали форели и плотва. Их чешуя — серебро в предутреннем свете. Этих рыб я вытянул сам — ещё до рассвета. Жабры всё ещё розовели. Глаза, затянутые плёнкой, будто всё ещё ловили первые отблески неба.

Рынок был обычный — пыльная, утоптанная площадь с покатыми лавками. Крыши — в почерневшей соломе. Торговали глиняными мисками, сырой тканью, сном и привычкой. Из глубины доносился звон кузнечного молота и скрип гончарного круга.

Покупатели — крестьяне, горожане, женщины с детьми. Торговались вяло, из принципа. Богачи держались подальше. Их лавки — выше, их слуги — с корзинами, куда не положишь обычную рыбу. Я знал: мой товар — не для этих. Цель — туда. К тем воротам, где воздух чище, где платят серебром. Мысль эта — как крыса в груди. Гложет. Не отпускает.

— Знаешь большую мудрость, Герман? — Айташа возник, как всегда, внезапно. Сел на край прилавка, ноги в мягких сапогах болтались над землёй. Его глаза — полны насмешки.

— Ну скажи? — Я буркнул. Закрыл ведро мешковиной. Мухи уже кружили.

— Чтобы женщина повернулась к тебе — накорми и укрой заботой, — протянул он, улыбаясь.

— Кормить — могу, — я хлопнул по переднику. Рыбья чешуя прилипла к ладони. — Заботиться — тоже. Но если задушу любовью — отвернётся. Настоящая любовь — не одеяло в жару. Она должна дышать.

— А ты — как дождь, — сказал Айташа. — Весенний. Тихий. Его не видно, а земля — живёт. А она — сидит в коробке. Голодна. Не по еде — по вести. По миру. Её сердце, Монро, не о себе думает. О Кунигунде. Сердце у неё — не железо. Птица. Если увидит лазейку — сбежит. Засовы не спасут. Обещания не удержат.

Его голос был лёгким, но под ним — тревога. Я молчал. Ветер гнал пыль по площади. Рядом зазвонил кузнечный молот.

И я знал: Айташа прав. Она сбежит.

Слова Айташи вонзились в меня, как холодный нож. Я коротко чертыхнулся, смахнул со стола рыбий блеск чешуи, собрал нож, весы, мешочек с пфеннигами, сунул всё в телегу у стены. Лошадь не распрягал — вскочил на облучок, дернул вожжи и помчался к дому. Сердце гулко билось, грудь сжималась от одного лишь образа: открытая дверь, пустая комната, силуэт в простом платье, ускользающий в пыльную даль.

Дверь я чуть не снес плечом. Она распахнулась с грохотом, как рана. Внутри — тепло. Дым от углей, чуть кисловатый запах свежего теста, её след — едва уловимый, но всюду. И у стола — она. В муке с ног до головы, как из холста, где молчаливая мельчиха раскатывает хлеб на зиму. Платок съехал набок, волосы — тугой, сбившийся узел. Фартук весь в белых отпечатках. Она раскатывала пласт теста, всем телом налегая на скалку. При моем появлении мука взметнулась вихрем, закружилась в свете окна, как снежная пыль.

Я шагнул — раз, два, три. Обнял сзади, прижал, вдохнул её тепло, запах кожи, муки, соли, — и в ту же секунду получил скалкой по шее. Резко. Сухо. Больно. Она вывернулась, как пружина.

— Чего примчался? — её голос был едким, как крапива, почти у самого уха. — Не доверяешь?

— Соскучился, — выдохнул я. Словно и правда — просто соскучился. Медленно разжал руки. Аккуратно взял из её ладоней скалку, всё ещё тёплую от её пальцев. — Я сам, Фрида. Отдохни.

Она обернулась. Розовые пятна на щеках, строгий взгляд. Лицо усталое, но сдержанное. Взмах рукой — фартук очистился от муки.

— Не пытайся мне угодить, Герман, — отчеканила она. — Благодаря этой работе — печи, золе, полу — я могу не думать. Монотонность — моё спасение. Без неё… — она не договорила. Но я понял.

Я фыркнул. От себя, от бессилия. Взял щепоть белоснежной муки из миски — редкая, пшеничная, не та, к которой мы привыкли. И, не глядя, ткнул пальцем в кончик её носа. Белое пятнышко, как комок снега. Она вздрогнула — и в глазах вспыхнуло.

— Спорим, — сказал я, — я прямо сейчас, на костре, приготовлю тебе мясо. Нежнее не бывает. Будет таять на языке, как лепесток. И пахнуть, как лес после грозы. Хочешь?

Она медленно провела ладонью по носу, размазала пятнышко. Бровь поползла вверх. В уголке губ дрогнуло что-то живое.
— И на что же мы будем спорить, господин мясник? — спросила она. Голос стал тише, тоньше, чем прежде, и в нём прозвучала почти неуловимая нотка предвкушения.

— На то, — я шагнул ближе, сократив расстояние между нами, понизил голос до шепота, едва слышного, словно создавая тайну, существующую только для нас двоих, — что ты споёшь ту песню, которую поешь, когда остаёшься одна. Про сокола, что рвётся в небо. И дашь мне положить голову тебе на колени. Просто полежать. Просто уснуть.

Она застыла, будто сердце на миг остановилось. В её взгляде промелькнула тень – воспоминание? боль? – и тут же исчезла, оставив за собой легкую усмешку, будто возникшую помимо воли. В этой усмешке был вызов.

— Хорошо. А что получу я, если ты проиграешь? — спросила она, скрестив руки на груди. Голос был собранным, почти колким. Так она всегда защищалась — и от меня, и от себя самой.

Я вздохнул глубоко, всем телом. Я знал цену этих слов. Это был не просто спор. Это было доверие. И выбор — не её, а мой.

— Я найду Кунигунду, — сказал я спокойно. — Узнаю, где она, как ей живётся, и сделаю так, чтобы ты могла получать от неё вести. Постоянно. Не ждать случайностей. Ты будешь знать.

В её глазах вспыхнул свет. Не просто надежда — пламя, способное согреть душу или спалить всё вокруг. На секунду в них отразилось всё: бессонные ночи, тревожные молитвы, ожидание. Она кивнула резко. И выдохнула: