Рассвет над пропастью

Глава 5

В зловонных объятиях сарая, где воздух застоялся, плотный от испарений тел и гнилой соломы, повисла вязкая, давящая тишина. Внезапно ее разорвал металлический стон, переходящий в надрывный лязг, затем – звенящий хор обрывков цепи, и, наконец, рваный, заглушенный грохот. Цепь, что долгое время сковывала мои лодыжки, цепь, которую я точил ржавым гвоздём до дрожи в иссохших пальцах, разорвалась с сухим, почти торжествующим треском. Свобода.

Хлипкие, прогнившие ворота, казалось, выдохнули свой последний, сдавленный стон, когда голодные, обезумевшие от заточения тела обрушились на них единым, неудержимым потоком. Они не выдержали, разлетевшись щепками и рухнув в пыль, поднимая едкое, удушливое облако. Я рванул вместе с этим зловонным валом, выплеснувшимся из мрака сарая в серый, пропитанный гарью свет предрассветного неба.

Хаос, оглушительная симфония ужаса, впился в уши острыми когтями. Где-то справа, заглушая все, кроме отвратительной тошноты, ревел Гуго – его обезумевший вопль, кажется, сумел пронзить даже, леденящий кровь визг женщины, чья судьба была уже решена. Бернар, чья тень лишь мгновение назад мелькнула рядом, метнулся наперерез кому-то невидимому в толчее, но был сбит с ног с такой легкостью, словно хрупкая щепка, подхваченная бурным течением. Я не оглядывался, не смел. Ноги, привыкшие вязнуть в вязкой, илистой тяге барж, позорно медленно, но неуклонно несли меня вверх по крутому, каменистому склону, прочь от Сены, туда, откуда лился адский, всепоглощающий гул – треск пожираемого огнем дерева, его сухой, чавкающий хруст, звон железа о железо, сливающийся в единый, невыносимый вой, и пронзительные вопли ярости и страха. Деревня пылала, превратившись в исполинский, кроваво-красный факел на синеющем, еще спящем полотне предрассветного неба.

Я нырнул в спасительные, колючие объятия дрока и терновника на опушке леса, вжавшись всем телом в холодную, влажную землю, пахнущую сыростью. Сердце билось в ребрах кузнечным молотом, отдавалось дрожью в каждом мускуле, но разум, закаленный годами выживания на грани голода и смерти, приказал: Наблюдать. Изучить повадки хищника, чтобы пережить его клыки.

Деревня была вывернута наизнанку грубыми, когтистыми лапами насилия. Викинги. Не три десятка, как гласили редкие, пугающие слухи, а под пятьдесят – целая орда, движущаяся с мертвящей, отточенной до совершенства жестокостью. Первый удар был подобен тарану: клин из двух десятков воинов, облаченных в стеганые ярмянки поверх грубых шерстяных рубах, их шлемы тускло поблескивали в сумраке, а тяжелые скьёльды из ольхи и ясеня, окованные железом по краю, казались непробиваемыми стенами. Это были не обезумевшие берсерки, бьющиеся в пене, а хладнокровные солдаты, всадники смерти. Их длинные бродовые секиры с коваными лезвиями в пол-локтя работали с пугающей, зловещей методичностью: глухой удар – и щит разлетался щепой с треском, испустив свой последний, деревянный вздох; второй удар – и тело, закованное в кольчугу или нет, мгновенно открывалось до кости, обнажая плоть и хрящи. Слышался хруст ломаемых костей, клокотание крови и влажный стук падающего на грязь мяса. Прикрывали их лучники, чьи тени свистели из-за частокола, посылая тучи стрел с широкими, смертоносными наконечниками. Я видел, как защитник в кольчуге поднял меч – и в ужасающей, немыслимой тишине, прерванной лишь свистом секиры, его рука, все еще сжимавшая рукоять, отделилась от тела, словно чужая, безвольная ветка, шлепнувшись на землю с отвратительным, чавкающим звуком, прежде чем он успел упасть.

Второй клин, помоложе, ринулся внутрь пробитой бреши – не воины, а голодные волки. Свейны в кожаных куртках, их растрепанные волосы мелькали в сумеречном свете, глаза безумны от жадности. В их руках мелькали одноручные топорики и ножи, наводящие ужас, до жути похожие на мой старый. Они врывались в дома, как дикие голодные медведи, вышвыривая пожитки, опустошая каждый угол, таща все, что блестело под тусклым светом факелов. Один, рыжий и веснушчатый, с лицом, испещренным россыпью веснушек, выволок кричащую девчонку за волосы, грубо швырнул ее плачущей матери, а затем, с жадным рыком, вырвал из рук несчастной женщины медный котелок. Его хриплый смех пробился сквозь грохот пожара и крики:

"Haha! Góðr ketill! Skal fara til móður minnar í Kaupangi!" (Ха-ха! Хороший котел! Достанется моей матери в Каупанге!)

У горящей мельницы на самом краю деревни стояла третья группа – резерв. Человек десять, не больше. Хольды. Взрослые, опытные воины в хороших, посеребренных кольчугах, с длинными, полированными мечами у бедра. Спокойные. Словно на привале, они курили короткие трубки из глины, вдыхая горький дым, и невозмутимо наблюдали, как ненасытное пламя лижет соломенную крышу амбара. Их херсир, исполинского роста с седеющей бородой, туго заплетенной в две массивные косы, и тяжелым серебряным торком на бычьей шее, являл собой воплощение невозмутимой силы. Он небрежно опирался на двуручную секиру с лезвием, похожим на полумесяц, полированная сталь которой отражала отблески пожара. Рядом с ним стоял рожечник, его лур, древний боевой рог, издал короткий, резкий звук – не вой, а повелительный сигнал, прорезавший рев битвы. И грабители, словно по волшебству, ринулись к следующему, еще не тронутому дому, оставляя за собой лишь опустошение. Другой сигнал – и лучники четко, неоспоримо сместились вдоль опушки.

Эта дисциплина поражала меня. Она была леденящей кровь, непостижимой. Они не были похожи на простых варваров из баек, на бесформенные орды, что опустошают земли в звериных набегах. Она была железная. Смертоносная. Их оружие – в основном топоры, короткие, идеально приспособленные для тесной рубки. Щиты крепкие, но деревянные, хоть и закаленные в боях. Кольчуги были не у всех молодых, что выдавало их уязвимость. Их отличала жадность, слепая, ненасытная жадность, которая временами разрывала их строй, превращая его в оглушительный шум их же собственного хаоса. Огонь, их двуликий союзник, пожирал их трофеи и безжалостно сужал пространство. И эти сигналы рога были ключом к их порядку, но и к их слабости, если враг знал шифр.

Каждая нить сознания, истерзанного годами выживания на грани небытия, шевелилась в моем черепе, отточенная до бритвенной остроты. Оно впитывало все: не только расположение херсира, но и куда именно был обращен его взгляд. Я отмечал, куда смотрит резерв, их расслабленные, но всегда готовые к броску позы, и какие проходы между пылающими, обрушивающимися домами еще оставались свободными, не перекрытыми огненными завалами или скоплениями воинов. Бежать сейчас, бездумно, вслепую, – значило лезть прямиком в пасть церберу, терзавшему эту землю. Нет, я должен был не спрятаться, не замереть – раствориться, стать неотличимой частью общего, панического движения, скрыться на виду у врага.

Шанс пришел вскоре. Из полуразрушенной кузницы на самом краю деревни, куда лишь мгновение назад ворвался молодой свейн, внезапно вырвалась толпа. Испуганные души, вырванные из своих нор: женщины с широко распахнутыми, остекленевшими от ужаса глазами; старики, спотыкающиеся о собственные ноги и осыпающиеся обломки жизни; дети, чьи тонкие, пронзительные визги терялись в грохоте пожара. Их выгнал не всепоглощающий страх перед огнем, а сам грабитель, выскочивший следом, сжимающий в одной руке кузнечные клещи, словно ценнейший трофей, и орущий диким, гортанным рыком:

"Járn! Góðr járn hér! Farið út, hræðslublettar!" (Железо! Хорошее железо тут! Вон, трусы!)

Толпа металась, потерянная, безвольная, как стадо овец, окруженное волками, не зная, куда податься, где найти спасение от пламени и секир. Это был мой миг. Мое тело откликнулось молниеносно. Выброшенный из колючего укрытия, я ринулся из кустов, вливаясь в самую гущу человеческого потока. Нарочито, с выверенной долей беспомощности, я споткнулся о черное, еще дымящееся бревно, свалился лицом в смесь грязи и теплого пепла, вдохнув его горький, приторный привкус. Вскочил – и в зеркале собственного восприятия увидел не бывшего невольника, а лишь еще одного измученного, перемазанного сажей и ужасом беженца, чья паника была неотличима от тысяч других. Глаза, когда-то отточенные на оценке качества мяса еще живого животного, теперь изучали хаос с той же точностью, пронзая пелену слезящегося от гари дыма.

Там. На самом краю деревни, у самой черной, непроницаемой стены леса. Небольшое, приземистое, будто вросшее в землю, здание из грубого, черного камня. Его назначение было неясно – то ли рига для сушки зерна, то ли ледник. Оно было полуразрушено, часть крыши провалилась внутрь, но монолитные стены – толщиной в два моих кулака казались несокрушимыми. Узкие окна , как бойницы, слишком малы для того, чтобы через них мог протиснуться человек. И главное – его массивная спина упиралась прямо в кромку векового леса, чья тьма и дремучесть, предвещавшие спасение, уже лизали шершавые камни. Идеальное укрытие. Не для обороны, нет – для бегства. Если бы я был викингом, именно туда бы я направил свой удар, чтобы перекрыть путь в лес или устроить безжалостную засаду. Но сейчас там никого не было – весь лид, и вся его мощь, рвались к центру, к большому каменному дому хозяина, откуда уже доносились отчаянные крики.

Я толкнул плечом заплаканную старуху, которая, ослепленная ужасом, бежала прямиком к пылающему хлеву, к собственной гибели:

— Туда! – заорал я, хрипло, надрывно, отчаянно, указывая на ригу, и сам рванул что есть мочи, вкладывая в каждый шаг остатки сил.

Раскаленная добела земля под ногами, жгла ступни даже сквозь тонкие подошвы. Каждый вдох втягивал в легкие не воздух, а густой, едкий смог, выедающий глаза и обжигающий глотку. За спиной ревело ненасытное пламя, сливаясь с лязгом топоров и гортанным, ликующим смехом мародёров. Я бежал, петляя между груд тлеющего хвороста, что дымились, как погребальные костры, и опрокинутых телег, что превратились в обугленные корпуса, к темной, спасительной щели в каменной стене. Толпа беженцев, подгоняемая огнем и криками викингов, неслась вперед, слепая от паники, не видя ничего, кроме собственных кошмаров. Это был мой единственный шанс, зыбкий, как мираж. Мои глаза, невольно выискивающие любую пользу, любую щепку надежды в этом пекле, скользили по земле, выхватывая детали из хаоса.

Внезапный проблеск, едва уловимый глазом, приковал мое внимание. Почти наощупь, не замедляя шага, я скользнул рукой по обгорелой доске, где зацепился и сиротливо лежал небольшой нож. Не сакс, не боевой клинок, а простой рабочий инструмент с деревянной, натертой ладонями рукоятью. Движение точным выверенным, словно у орла, бросающегося камнем за рыбой: пальцы сомкнулись, и холодная сталь мгновенно исчезла, упрятанная за пояс, словно ее и не было.

Чуть дальше, под опрокинутой, еще тлеющей телегой, мелькнул кусок грубой, потемневшей кожи, очертаниями напоминающий небольшой мешочек. Короткий, ловкий взмах, почти невидимый, – и ощутимо отяжелевший мешочек был уже упрятан за пояс, рядом с ножом. Я не останавливался, не замедлял бега, продолжая изображать потерянную панику, сливаясь с общим потоком безумия. Никто не заметил. Никто не мог. Их глаза были полны нестерпимого ужаса, их руки сжимали собственных детей, а не чужие пожитки, их мысли были поглощены спасением, а не мародерством.

И почти тут же, рядом с неподвижным телом, сбитым потоком, блеснула фляжка. Металл ее был на мгновение обманчиво холоден, но сам ее вес, ее форма обещали живительную влагу. Без единой заминки, я подхватил ее, сливаясь с толпой, несясь к спасительным стенам риги. Все это – подхваты, нырки, касания – слилось в единое, непрерывное движение. Я брал столько, сколько нужно, не привлекая внимания, не нарушая общего безумия. Инстинкт, выкованный в неволе, заострившийся до бритвы, вел меня. И каждый раз, когда пальцы скользили по желанной находке, это был не акт жадности, а необходимость для собственного выживания.

Массивная, приземистая рига приближалась, вырастая из клубов дыма, словно темный оплот посреди пылающего ада, обещая краткую, желанную передышку. Каждый вдох, обжигающий легкие горечью и едким запахом гари, теперь нес в себе незримый, но ощутимый привкус надежды. Нож, еда, вода – ничтожный запас, если взглянуть на него объективно, но в этом хаосе – достаточно. Пока. Достаточно, чтобы продержаться еще немного, чтобы найти новый путь.

Я зашел последним. Тяжелая, скрипучая дверь риги захлопнулась за мной с глухим, окончательным стуком, отрезая от мира – грохота падающих балок, пронзительных воплей агонии, треска ненасытного пламени и диких, гортанные крики на чужом, варварском языке. Всё это, мгновенно приглушилось. Я не прогадал. Стены здесь были действительно толстыми. Воздух внутри был плотным, холодным, сырым, пахнущим плесенью и прелым зерном. Я навалился спиной на тяжелую дверь, чувствуя, как шершавый камень царапает ткань, и нащупал ногой в кромешном полумраке длинную, грубо сколоченную деревянную лопату, валявшуюся у стены. Ее рукоять, облупленная, шершавая от сотен прикосновений, впилась в ладонь. С надсадным скрежетом я вставил лопату наискось, уперев ее массивное древко в тяжелую, ржавую скобу на двери и в неглубокую, выбитую временем выбоину в каменном полу. Хлипкий, ненадежный засов, но хоть что-то. Каждый удар снаружи, каждый толчок, отныне отдавался в моих костях через эту деревянную распорку, словно я сам был частью стены.

В сумраке, едва прорезаемом узкими, как бойницы, окошками высоко под потолком, зашевелились призрачные фигуры. Шесть, может быть, семь человек – женщины, одна из которых молода, старик, пара подростков, трясущихся от ужаса. Их зубы особенно отчётливо стучали в тишине. Они съежились вдоль холодных, влажных стен, обняв колени, их шепот на франкском был похож то ли на молитву, то ли на протяжный стон: "Dieu nous protège… Ils vont nous trouver…" (Боже, защити нас… Они найдут нас…). Их глаза, широко распахнутые в темноте, ловили каждый звук снаружи, каждый шорох, каждое колебание воздуха. Я прильнул к одной из узких щелей между грубо отесанными камнями, чувствуя, как пыль въедаясь в нос, щекочет кожу. Но видно было лишь клубы черного, удушливого дыма, пляшущие отсветы адского пламени, да мелькающие, искаженные тепловым маревом силуэты. Ничего внятного. Ни численности врага, ни направления их удара. Только хаос, всепоглощающий гул и зловещее ощущение приближающейся беды.

Отстранившись от бесполезной щели, я бросил взгляд на своих невольных сокамерников, чьи судьбы, хоть на кратчайший миг, но были сплетены с моей. В углу, на груде гнилой, затхлой соломы, сидела молодая женщина. Лицо ее было белым как мел, неживым, а под глазами залегли темные круги. Она судорожно, до боли в пальцах, прижимала к груди малыша, лет трех-четырех от силы, чье маленькое тельце сотрясалось от беззвучных, надрывных рыданий. Ребенок сидел у нее на коленях, весь сжавшийся в комок, его губы дрожали, готовые вот-вот разорваться истошным, предательским плачем, который мог выдать всех. Мать качала его, бормоча что-то бессвязное, какие-то обрывки колыбельных или молитв, но ее собственные руки дрожали так сильно, что успокоить ребенка было невозможно. Этот сдерживаемый детский ужас, невыносимый в своей беззвучности, был громче любого крика. Он висел в воздухе, готовый лопнуть в любой момент, чтобы привлечь внимание любого проходящего мимо северянина.

Что-то сжалось у меня внутри, привыкшей к равнодушию оболочки. Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать их еще больше, подошел и опустился на корточки перед ними. Солома сухо хрустнула под коленями. Малыш, почувствовав мое присутствие, приоткрыл заплаканные зеленые глаза, полные бездонного страха, и тут же снова зажмурился, вжавшись в мать, словно пытаясь слиться с ней.

— Тсс, малыш, — прошептал я, необычайно мягким голосом, которым разговаривал только с Розой. Я поймал его испуганный взгляд, который, казалось, видел меня насквозь. — Хочешь, я покажу тебе магию? Настоящую? — Я постарался улыбнуться, хотя губы плохо слушались, а уголки рта болезненно растянулись. В глазах ребенка мелькнул слабый, неуверенный проблеск интереса, едва пробившийся сквозь пелену слез. Я медленно сжал правую руку в кулак, показывая ему. Грязь въелась в складки кожи на костяшках, словно отпечаток всех прожитых бед. — Видишь? Пусто. Ничего нет. — Я повертел кулаком, демонстрируя его пустоту. — Теперь подуй. Сильно-сильно. Как ветер! — я дунул на свой кулак, чтобы показать ребёнку, что нужно делать, как настоящий фокусник.

Ребенок, все еще всхлипывая, сдерживая рвущиеся наружу звуки, неуверенно подул на мой кулак. Маленькая, едва ощутимая струйка теплого воздуха коснулась моей кожи. Я изобразил, что тоже дунул, надув щеки с театральной серьезностью. Затем, с той же театральной медленностью фокусника, я развернул ладонь вверх, открывая ее взору.

На ней, посреди грязных линий жизни и тяжелого труда, лежал маленький, слегка слипшийся от влаги комочек. Он было не белоснежным, а скорее грязновато-кремовым, размером с ноготок малыша, невзрачным на вид, но таким драгоценным. Сахар. Небывалая роскошь. Драгоценность, которой я, никогда в жизни не пробовал.

— Вот видишь? Магия! – прошептал я, не сводя глаз с его широко распахнутых, зеленых очей, в которых еще блестели слезы, но уже мерцал отблеск удивления. Я аккуратно, словно касаясь хрупкого мотылька, поднес ладонь ближе. – Попробуй. Это очень-очень вкусно. – Чтобы убедить его, я поднес пустую ладонь ко рту и с преувеличенным, почти театральным удовольствием причмокнул, изображая, как ем невидимую, восхитительную сладость. – Мммм… Волшебно!

Малыш, завороженный этой странной, новой игрой, осторожно протянул крошечный, дрожащий пальчик, как будто боялся спугнуть чудо. Он коснулся комочка, потом быстро сунул палец в рот. Его глазки округлились до предела, и личико, еще секунду назад искаженное горем и страхом, преобразилось. Исчезли слезы, разгладились морщинки, оставленные горькими рыданиями. Осталось лишь чистое, бездонное удивление, смешанное с благоговением. Он осторожно взял драгоценный ком с моей ладони всей пятерней, боясь уронить пылинку золота. Кончик его язычка осторожно, почти боязливо лизнул сладость. И тогда на его лице расцвела тихая, сосредоточенная радость, несвойственная этому хаосу. Весь мир для него сузился до этого крошечного, чудесного сладкого кристалла на ладошке. Рыдания стихли, словно их и не было, растаяли в волшебном вкусе. Он прижался к матери, полностью поглощенный процессом медленного, благоговейного рассасывания невиданного сокровища.

— Que Diex t'en mercit molt! (Да вознаградит тебя Бог за это великим образом) — прошептала женщина, глядя на меня.

Я лишь слегка кивнул, признавая ее чувство, и отполз обратно к двери, вновь прислушиваясь к грохоту снаружи, к отдаленным звукам ада. Сердце все еще бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках, но теперь к страху примешивалось что-то иное. Что-то теплое. Человеческое.

Малыш наконец уснул, его липкий от сахара пальчик находился во рту, а на лице застыло выражение безмятежного счастья. Но едва стих его последний, тихий всхлип, как острое чувство опасности, вновь пронзило меня. Нельзя медлить. Северяне уже насытились, их бдительность ослабла, опьяненные грабежом и вином. Время пришло, настала пора действовать.

Я поднялся с холодного камня, к которому прислонялся, ощущая на себе взгляды. Женщины, старик, подростки – все смотрели на меня с немой надеждой, их глаза горели в полумраке риги, как угольки. Голоса стихли, ожидая, чувствуя, что должно произойти нечто важное. Я медленно, с трудом, собирал по крупицам жалкие обломки французских слов, что осели в памяти за время рабства от Гуго и Бернара, слова, которые я не смел произносить вслух, чтобы не привлечь внимания надсмотрщиков. Чувствовал, как мой голос скрипит, словно топором по дереву, хриплый и непривычный к сложной речи, но другого выхода не было.

— Надо… Бежать — я сжал кулак, повторяя слово — Бежать! — Резкий, повелительный жест рукой вперед, в сторону леса, туда, где ждало спасение. — Они… — Указал на центр деревни, где еще горели костры, где викинги, скорее всего, собирали свою добычу. — Отдых. — Сложил руки под щекой, изображая храп, и с облегчением заметил, как в глазах старика мелькнуло понимание. Он кивнул, его морщинистое лицо выражало надежду. — Кто… — Я обвел взглядом всех присутствующих, стараясь рассмотреть их лица в полумраке. — Отвести. Человек. Кто знать лес? — Сделал знак руками – извилистые ветви, невидимые тропы, путь, который мог спасти их жизни.

Мгновение тягостной тишины повисло в воздухе. Затем в углу послышалось шевеление. Один из подростков, тощий, словно жердь, с впалыми щеками и неестественно большими лягушачьими глазами, встал. Он выпрямился, пытаясь прибавить себе роста, и его голос, хотя и дрожал от страха и напряжения, звучал на удивление твердо, с едва уловимой гордостью:

— Я знаю. — Он ударил себя кулаком в грудь, словно давая клятву. — Мой отец… охотник. — Подросток сделал жест, будто натягивает лук, потом медленно опустил голову, и в его позе читалось: «был». Был, пока не пришли те, кто сжег деревню, кто забрал его. — Знаю тропы. Логово кабана. Места сухие… — Его тонкие, нервные пальцы указали в направлении, где, как я понял, скрывалась в лесу речушка или озерцо, источник воды, необходимой для выживания.

Острая надежда, кольнула меня под ребра, пронзая толщу усталости и отчаяния. Проводник. Дар небес, или, возможно, просто ослепительная вспышка редкой удачи в этой кромешной тьме. Я резко, энергично кивнул подростку, подтверждая его назначение, его новую, внезапно свалившуюся на хрупкие плечи роль.

— Хорошо, — коротко бросил я, голосом полным решимости. Затем повернулся к двери, к своей хлипкой, но такой важной лопате-засову, которая удерживала нас на грани жизни и смерти. — Я… — Ткнул себя в грудь, словно выковывая слова из камня. — Бросить камень. — Изобразил бросок вдаль, полет невидимого снаряда, его падение в темноту. — Дать сигнал. — Сложил руки рупором у рта, но беззвучно, демонстрируя лишь форму, без звука, который мог бы привлечь врага раньше времени. — Вы… — Указал на всех в риге, обводя их взглядом, полным приказа. — Идти. — Резкий, повелительный жест рукой на проводника, затем в сторону леса, туда, где ждала спасительная мгла. — Тихо! — Прижал палец к губам, и мой взгляд, я чувствовал, стал жестким, как лезвие заточенного ножа, пронзая каждого, кто осмелился бы нарушить приказ. — Как дух!

Подросток, мой неожиданный проводник, кивнул, его глаза горели лихорадочным блеском решимости, отражая отсветы далеких пожаров. Остальные, будто зачарованные, замерли, впитав каждое слово, каждый жест. Я осторожно вытащил лопату из упора. Скрип дерева по шершавому камню прозвучал в мертвой тишине риги оглушительно громко, отдавшись эхом в затхлом воздухе. Я замер, приникнув к двери, сердце стучало в ушах, заглушая все остальные звуки, прислушиваясь к каждому шороху извне. Ничего. Лишь далекий гул пожара и редкие, гортанные крики. Медленно, едва слышно, я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы мое тело могло выскользнуть наружу. Затем, как угорь, выскальзывающий из тины, почти бесшумный, я проскользнул наружу, погружаясь в багровый, пропитанный запахом гари и крови вечер , который теперь казался моим единственным союзником.

***

Воздух снаружи, впитавший в себя ядовитый дух пожара, обжег легкие, проникнув до самых глубин. Он был едким, сладковато-горьким от горелой древесины и обугленной кожи, с отвратительным, металлическим привкусом горя. Длинные, уродливые тени плясали на руинах, искажая и без того жуткую картину, словно черти на шабаше, распластавшиеся по земле. Я прижался спиной к шершавому, еще теплому камню риги, стараясь слиться с его неровностями, стать неотличимой частью разрухи, исчезнуть из поля зрения. Наблюдать. Выжить – значит видеть все, замечать каждую мельчайшую деталь, каждый шорох, каждое движение.

Мой взгляд мгновенно скользнул к центру деревни. У каменного дома хозяина, что теперь выглядел как обугленная головешка, зияющая пустыми глазницами окон, горел огромный костер, отбрасывая дрожащие, призрачные тени. Вокруг него копошились фигуры – викинги. Их было много. Шумно, пьяно, расслабленно. До меня доносились хриплые, гортанные песни на их чуждом языке, невнятный звон, должно быть, серебряных кубков хозяина, смешанный с громким, утробным смехом, раскатывающимся по всей площади. Кто-то затеял борьбу – слышались глухие удары тел о землю, сопровождаемые одобрительными, восторженными криками:

"Högg! Góðr högg!" (Бей! Хороший удар!).

В воздухе витал густой запах жареного мяса. Они праздновали. Пили. Ели. Дрались. Их бдительность, несомненно, притупилась, их силы были направлены на чревоугодие, но все равно – их было слишком много, и они были слишком близко к тому единственному пути, по которому жителям нужно было бежать, чтобы не попасть в окружение.

Напротив, здесь, у нашего убогого убежища и у самой кромки леса, царила зловещая, обманчивая пустота. Но она была обманчива. Где-то совсем рядом, в развалинах кузницы, послышался резкий, жалобный лай собаки, полный боли. Затем глухой удар, и лай оборвался. Значит, были и те, кто не пировал у костра, а продолжал грабить остатки, выискивая забытое или запрятанное. Или это были патрули? Я впился глазами в темноту между горящими домами, пытаясь уловить хоть малейшее движение. И выловил! Два сгорбленных силуэта, с мешками за спиной, осторожно, бесшумно пробирались вдоль тенистой стены амбара. Свейны. Неутомимо рыскающие в поисках добычи, как падальщики. Они прошли метрах в тридцати от меня, не глядя в нашу сторону, полностью поглощенные своим делом, и скрылись за углом. Их уязвимость была очевидна: все их внимание приковано к добыче, к наживе, а не к обороне периметра.

На краю площади, у чудом уцелевшего колодца, словно призрак, стоял одинокий воин. Он опирался на длинную секиру, ее лезвие тускло поблескивало в свете пожара, а его рогатый шлем отбрасывал причудливую, угрожающую тень на землю. Часовой. Но он смотрел не в лес, не в нашу сторону. Его взгляд был прикован к костру, к своим пирующим сородичам, и на его лице читалась скука и тоска. Плечо подергивалось в такт песне, выдавая его расслабленность. Наконец, он снял шлем, лениво почесал голову, оглянулся и бесцеремонно, с полным равнодушием, поссал на стену колодца, словно на заборе. Дисциплина явно хромала, распадаясь под влиянием алкоголя и добычи. Где-то вдалеке, со стороны реки, донесся короткий, вопросительный звук лура. Ответа не последовало. Связь была нарушена, или же и другие посты расслабились, погруженные в празднование.

Минуты тянулись. Я замер, превратившись в часть камня. Холодная сырость проникала сквозь тонкую рабскую рубаху, облепляя тело. Ноги затекли, каждая мышца была напряжена до предела. Уши заложило от напряжения, от попыток уловить малейший звук. Я считал тени у костра, пытаясь определить их количество, прикидывал расстояние до леса по намеченной тропе – вдоль низкой, разрушенной каменной ограды огорода, потом рывок через открытое, простреливаемое пространство к густым кустам орешника. Всего пятнадцать шагов – пятнадцать шагов чудовищного риска, где каждый шаг мог стать последним. Но другого пути не было.

Шум у костра сначала усилился, достигая апогея, затем начал стихать, медленно затухая. Хриплые песни сменились бормотанием, потом – тяжелым, раскатистым храпом. Один из викингов, потеряв равновесие, грохнулся навзничь у самого костра, замолкнув навсегда, его тело стало частью ночного пейзажа. Часовой у колодца зевнул во весь рот, показывая свои гнилые зубы, потянулся, и, наконец, обмяк, присев на край, уронив секиру рядом с собой. Голова его склонилась – он спал, погруженный в глубокий, мертвецкий сон пьяного.

Время. Мой шанс. Сердце колотилось, как барабан боевой ладьи. Медленно, бесшумно, я наклонился. Рука нащупала на земле подходящий камень – размером с кулак, тяжелый, угловатый, идеально ложащийся в ладонь. Я выпрямился, огляделся в последний раз окрестности. У костра тишина. Часовой не шевелится. Грабителей не видно.

Я занес руку с камнем. Цель – дальний угол горящего хлева, метрах в пятидесяти в стороне от намеченного пути бегства. Не слишком сильно – мне нужно было не ранить, не поднять полномасштабную тревогу, а лишь создать отвлекающий шум, достаточно громкий, чтобы привлечь внимание, но не насторожить. Я взмахнул рукой, выпустив камень. Он полетел по высокой дуге, почти невидимый, и шлепнулся с глухим, но отчетливым "бумф" в кучу мокрой золы и обгоревших досок у самого основания хлева. Звук был негромким, но в давящей, напряженной тишине ночи он прозвучал как выстрел, как разорвавшаяся струна.

У костра кто-то ворохнулся, пробормотал что-то спросонок, а затем снова затих. Часовой у колодца резко поднял голову, словно разбуженный ударом, схватился за секиру, впиваясь взглядом в сторону шума. Откуда-то, вероятно, из-за центральной площади, послышался короткий, жалобный лай другой собаки, вероятно привязанной где-то к остаткам строений, а затем грубый окрик со стороны хлева – должно быть, один из тех молодых викингов, что рыскали по краям, отозвался на шум, решив проверить его.

Сигнал был подан. Хаос начал медленно, но неумолимо раскручиваться, увлекая за собой внимание викингов.

Я не стал ждать ни секунды. Прильнув к шершавой стене риги, я услышал, как за моей спиной тихо, почти неслышно скрипнула дверь. Первой выскользнула тень проводника-подростка, метнув быстрый, вопросительный взгляд в мою сторону. Я едва заметно кивнул на лес, туда, где ждала спасительная мгла, и он жестом подал немую команду остальным. Как призраки, один за другим, они выплыли из темного провала двери: женщины с детьми (одна несла на руках спящего малыша, прижав его к груди), старик, второй подросток. Они мгновенно прижались к стене риги, сливаясь с ее черным камнем, растворяясь в тенях. Проводник указал на низкую каменную ограду огорода – хлипкое, но все же укрытие, способное скрыть их силуэты. И они поползли, бесшумно, как змеи, используя каждую неровность земли, что могла их скрыть от любопытных глаз.

Я наблюдал, затаив дыхание, как они достигали ограды, бесшумно перемахивали через нее по одному, пропадая в тени, словно растворяясь в воздухе. Затем следовал короткий, отчаянный рывок через открытое, залитое светом костра место, которое казалось бесконечным. Один... второй... третий... Последняя женщина с ребенком, показалось, замерла на самом краю света от костра, словно застыв, и мое сердце упало в бездну. Но проводник, решительный и быстрый, схватил ее за руку и рванул вперед. Мгновение – и они исчезли в черной, поглощающей пасти кустов орешника. Ушли. Ушли в спасительный мрак.

Сладкое и головокружительное облегчение, хлынуло на меня, расслабляя напряженные до предела мышцы. Сделано. Они на пути к лесу, на пути к спасению. Я видел, как к месту падения камня подошли двое викингов с факелами, их лица были искажены сонным раздражением. Они поковырялись в золе, что-то побранились на своем:

"Hvat var þetta? Ekkert hér!"( – Что это было? Ничего тут!), а затем пошли обратно к костру, пнув по пути сонную, привязанную собаку, которая не принесла им никакой пользы.

Я прижался к камню, сливаясь с ним, стараясь дышать почти неслышно, чтобы ни единый звук не выдал мое присутствие. Минута. Две. Шум у костра затихал, переходя в редкий, неровный храп, указывающий на глубокий сон. Часовой у колодца снова сидел, подперши голову рукой, его секира вновь покоилась на земле, его голова была опущена. Пора уходить. Мой черед.

Удар.

Он пришел со спины, справа. Не оглушающий, не тот, что разбивает череп, но резкий, жгучий, пронзающий до костей, с глухим хрустом, который я почувствовал всем телом, словно собственные кости ломались. Что-то тяжелое и тупое – обух топора? рукоять копья? – обрушилось мне на основание черепа, чуть выше шеи, в точку, где встречаются позвонки. Мир взорвался белой, ослепительной болью, которая поглотила все звуки и ощущения. В глазах полыхнули яркие искры, смешавшиеся с отблесками костра, который еще недавно был моим ориентиром. Я не упал сразу. Ноги подкосились, голова закружилась, мир поплыл перед глазами, но я успел повернуть её, инстинктивно, отчаянно пытаясь увидеть врага, что нанес удар.

Из тени, прямо из узкой щели между ригой и полуразрушенным сараем, шагнула фигура. Высокая, но до этого момента абсолютно незаметная, растворенная в мраке. В сумраке я успел различить лишь блеск узких, хищных глаз и оскал белых зубов в темной бороде, похожей на птичье гнездо. В его руке был не топор, а тяжелая дубина, окованная железом, зловеще поблескивающая в свете пожара. Он уже заносил её для второго, добивающего удара, чтобы закончить начатое. Я услышал хриплый, торжествующий шепот:

"Sá þig, skuggi…" (Видел тебя, призрак...)

Земля резко ушла из-под ног, и я почувствовал себя невесомым. Я рухнул лицом вниз, в грязь, ее влажный холод обжег кожу. Последнее, что я успел ощутить перед тем, как черная бездна поглотила сознание – тяжелый сапог, вставший мне на спину, и грубые руки, хватающие за запястья, чтобы скрутить и связать, окончательно лишив меня свободы.

***

Узкая извилистая тропинка, как змея, медленно, почти гипнотически, вползала в глубь леса. Здесь, под плотным сплетением вековых крон, уже царил изумрудный сумрак, прохладный и влажный, напоенный густым, терпким ароматом прелой листвы и смолистой хвои. Воздух вокруг нас густел с каждым шагом, наполняясь еле уловимым шелестом невидимых крыльев — то ли летучих мышей, то ли ночных бабочек, — и отдаленным, ритмичным стуком дятла.

Я шел рядом с Фридой, и нежность ее прикосновения была моим якорем в этом сгущающемся мире. Ее пальцы – прохладные, тонкие, не знавшие никогда тяжёлого труда – были доверчиво, почти нежно, вплетены в мои, будто искали в них прибежища. Голос мой, сорвавшись в полушёпот, звучал глуше и интимнее в этом зеленом сумраке, словно сам лес внимал моим словам:

— Я хотел бы узнать о тебе, Фрида… Всё. Каждый твой вздох, каждую едва уловимую тень, что пробегает в твоих глазах, словно облако по небосклону. Знать, что заставляет твое сердце биться чаще, отзываясь трепетным эхом в груди, а что сжимает его леденящим, пронизывающим холодом. Что ты любишь до дрожи в кончиках пальцев, чего боишься до онемения, когда слова застревают в горле, о чем мечтаешь в предрассветной тишине, когда мир еще спит… — Мой большой палец медленно вырисовывал невидимые, только мне понятные узоры на теплой, нежной ладони ее руки, словно пытался написать там свои истины. Мы шли в одно сокровенное место, которое знал только я, укрытое от посторонних глаз, мое личное святилище. Я мысленно попросил Айташу: «Прикрой, старина, если что…» , и он едва заметно ухмыльнулся, словно одобряя нашу маленькую авантюру.

— Хорошо… — ответила Фрида, и слово это повисло в воздухе, густое и задумчивое. Она словно погрузилась вглубь себя, ее взгляд, растворяясь, устремился куда-то сквозь плотное, запутанное переплетение ветвей, проникая за невидимые завесы. Воспользовавшись моментом ее глубокой задумчивости, я осторожно сорвал у тропы тонкий стебель медуницы, ее нежные, колокольчатые сиреневые бутоны едва заметно дрожали на гибком стебле. Осторожно, чтобы не спугнуть ее внутренний мир, я вплел этот хрупкий цветок в тяжелую прядь ее волос у виска, где темный локон касался нежной кожи. Затем, не удержавшись от почти непреодолимого импульса, я поднес ее кисть к губам и коснулся их тыльной стороны – кожи, тонкой и полупрозрачной, как лепесток утренней розы, с едва различимым рисунком голубых прожилок-вен, по которым, пульсировала её жизнь.

— Я не кровная дочь Геральда, — начала она тихо, ее голос обрел некую отстраненность. — Но он… он растил меня, как родную, с той любовью, что не знает уз крови, только сердце. Они с отцом Кунигунды нашли нас в промокшем поле, после страшного ливня. Двух крошек. Но почему-то решили разделить. Поэтому я знаю, что Куни моя сестра, по общей тайне рождения, которая связала нас крепче любых уз. А Эберхард… — Губы ее сжались в тонкую, напряженную ниточку, словно старались удержать нарастающую горечь. — Эбби. Он вечно норовил уязвить. «Чужая кровь», «подкидыш», «заблудшая душа» – слова его были остры, как зазубренные шипы, цепляющиеся за душу. Но стоило отцу услышать, хоть краем уха… — На ее лице мелькнуло мимолетное удовлетворение, мгновенный проблеск справедливости. — Тогда Эбби получал по заслугам, так, что искры из глаз. Он просто ревновал. Потом… потом появилась она. Новая жена отца. Итальянка с глазами, что светились, как спелый виноград, и голосом, журчащим ручьем, словно горный родник. И Натали… Когда родилась Натали, вся ядовитая, изъедающая ревность Эбби, переметнулась на крошку, беззащитную и невинную. Меня… меня пытались втиснуть в прокрустово ложе строгих правил, девичьих добродетелей. Но я, видишь ли, — в ее голосе прозвучала горьковатая, почти циничная усмешка, — оказалась дичком. Взбалмошным, непокорным созданием, для которого свобода – не просто слово, а сама суть существования, воздух, без которого задыхаешься, чахнешь и умираешь.

Мы вышли на опушку. И будто невидимая, волшебная завеса раздвинулась, открывая новый мир. Солнечный свет, пробиваясь сквозь редкую, молодую листву берез, падал широкими, золотистыми столбами, в которых танцевали тысячи пылинок. Трава здесь была иная – густая, изумрудная, бархатистая под подошвами, настоящий живой ковер, сотканный самой природой. Мое место. Я беззвучно опустился на этот живой ковер, ощутив знакомую, утешающую мягкость и упругость под спиной, словно земля сама принимала меня в свои объятия. И, не дав Фриде опомниться, потянул за руку – легко, но с такой настойчивостью, что сопротивление было бессмысленным. Фрида потеряла равновесие и мягко, грациозно опустилась рядом, ее бедро коснулось моего, передавая тепло. Она лишь удивленно ахнула, мягкий вздох вырвался из ее груди, но не сопротивлялась, устремив взгляд ввысь.

— Один раз... в детстве... я очень сильно заболела, — продолжила она, глядя куда-то поверх трепещущей листвы, в глубокую, почти осязаемую синеву неба, словно пытаясь разглядеть в ней ответы, недоступные земному взору. — Казалось, сама Смерть, бесшумная и неотвратимая, склонилась над моим изголовьем, вдыхая слабые, прерывистые выдохи. Жар… он бушевал внутри. И кашель… Он был сухим, надсадным, рвущим, таким, что каждый вдох отдавался острой болью в груди, словно тысячи ножей вонзались туда. Он не отпускал ни на миг, беспощадно, превращая часы и ночи в невыносимый, бесконечный кошмар, где был только мучительный хрип. И вот тогда, в одну из таких изматывающих ночей, когда грань между бредом и явью стерлась до полной неразличимости… я увидела ее. Нечто, что было тенью, но обретало форму. Не огромную и зловещую, как в детских страхах, а… небольшую. Словно фигура девушки или подростка. Расплывчатую, колеблющуюся в жарком, удушливом мареве моей горячки. Мой разум плыл, таял, рассыпался на атомы, цепляясь за последние ниточки сознания. Помню лишь, что она бесшумно подошла. Ближе. Ее силуэт словно сгустился из воздуха, став чуть отчетливее. И… коснулась. — Фрида замолчала, глубоко вдыхая лесной воздух, а потом тихо, почти беззвучно, засмеялась – странным, сбивчивым, немного надломленным смехом— Коснулась моего лба. Может, это была Лукреция? Мать Натали? Или кто-то совсем иной, из мира за гранью понимания? Кто знает теперь… Спросить-то не у кого… — Ее голос дрогнул, едва слышно. — И вот… в тот самый миг, когда эти пальцы – или что-то, что их заменяло, – невесомо, но ощутимо коснулись моей пылающей кожи… меня пронзила жуткая, конвульсивная, ледяная дрожь, сотрясавшая все тело до самых костей. И… жар. Он начал отступать. Не медленно, а мгновенно, словно кто-то выдернул невидимую пробку, и огненное пламя внутри стало стремительно гаснуть, оставляя после себя лишь прохладный след. Кашель… он просто… отпустил. Невидимые тиски, что сжимали мою грудь, вдруг разжались, даруя освобождение. Я вдохнула… глубоко, полной грудью… и впервые за четыре бесконечные, мучительные ночи воздух хлынул в грудь свободно, легко. И сон… темный, бездонный, без единого сновидения, без единой тени… накрыл меня, унося прочь от боли и страха.

Я прикрыл глаза. Не от яркого, проникающего света, а от внезапной, удушающей тяжести, что навалилась на веки. В ушах зашумело, словно тысячи цикад запели в унисон, а земля подо мной качнулась, непредсказуемо и угрожающе, как палуба корабля в жестокий шторм, грозящий разломить его пополам.

* * *

Я нежно, почти благоговейно, коснулся пылающего лба ребёнка, и в тот же миг, словно невидимая искра перескочила, мой собственный разум вспыхнул обжигающим пламенем, грозящим поглотить меня целиком. К счастью, она уже затихла, ее прерывистое дыхание выровнялось, став почти неслышным – она уснула, окутанная спасительным забвением. С трудом отпрянув, преодолевая нарастающее, убийственное головокружение, я повернулся к окну, к спасительному лунному свету. И замер, словно пораженный молнией. Боковым зрением, из полутьмы, что скрывала резную люльку, из ее глубины, на меня смотрели два огромных, темных, бездонных, совершенно бесстрашных глаза. В них не было ни тени сна, ни детской наивности. Девочка. Всего трех лет от роду. Она не спала. Она видела. Всё. Я, забыв про обжигающий жар, про нарастающую слабость, впился в нее взглядом, что молил и требовал одновременно. Медленно поднес палец к губам в немом, отчаянном приказе, словно пытаясь запечатать тайну: «Молчи!» И прежде чем ее тонкие губы успели сложиться для крика или хотя бы для невинного вопроса, я рванулся к окну, будто ведомый невидимой силой. Выпрыгнул, приземлившись неуклюже на мягкую землю. Бежал. Сквозь сад, сквозь бескрайние поля, задыхаясь, спотыкаясь в кромешной тьме, словно слепой. Каждый отчаянный шаг отдавался глухим, оглушающим молотом в висках, пытаясь разбить череп. Голова кружилась так, что земля и небо безумно менялись местами, грозя поглотить меня в хаосе. И когда наконец знакомый, спасительный силуэт родного дома вырос передо мной, черный, как уголь, на фоне чуть светлеющего, предрассветного неба, ноги подкосились окончательно, отказываясь нести дальше. Темнота нахлынула, как исполинская, холодная волна, прежде чем я успел коснуться спасительного порога, увлекая меня в бездну забвения.

* * *

— Наверное, кто-то… бережет тебя, — прошептал я, открыв глаза и чувствуя, как явь, словно туман, медленно, неохотно обретает четкие очертания. Ощущал прохладную мягкость травы подо мной, ласковое тепло солнца на лице, утешающее тепло ее тела рядом.

— Угу, — фыркнула Фрида, коротко, почти невесомо, но в этом звуке не было ни тени злости, лишь привычная, горьковатая, чуть надломленная ирония, что часто звучала в ее голосе. — Вот только от похищения не уберег, верно? Или, быть может, это было часть его плана?

— И больше не болела? С тех пор ни разу? — спросил я.

— Ни разу, — ответила она, ее голос стал чуть тверже. — Как окаменела. Словно вся боль ушла в тот единственный миг.

Молчание опустилось между нами, как мягкое, бархатное покрывало. Но это было не неловкое молчание, а глубокое, насыщенное невысказанным, то, что позволяло словам и чувствам витать в воздухе, находя свои собственные пути. Я притянул ее ближе, чувствуя гибкость ее стана, что был подобен ветвям ивы, легкий, свежий запах травы и теплого солнца в ее волосах, что так и манил к себе. Она не сопротивлялась – ни жестом, ни вздохом – но и не прижималась сама. Она позволяла – моим рукам обвивать ее тонкую талию, моим пальцам нежно перебирать тяжелые пряди у виска, моим губам трепетно касаться ее кожи, чувствуя ее нежное тепло. Но ответного прикосновения, даже самого робкого, почти незаметного – не было. Как будто стена из самого тонкого, прозрачного, невидимого стекла все еще стояла между нами, защищая ее внутренний мир. Хотя… я вспомнил об одной детали. Нож, что всегда лежал у нее под подушкой, исчез. Это был прогресс. Медленный, едва заметный, как рост молодого дерева, но совершенно неоспоримый, дающий надежду.

Я прижался лицом к ее макушке, утопая в этой роскоши – в длинных, густых, тяжелых волосах, что были как родник в закат. Они были моей навязчивой идеей, моей личной, тайной одержимостью, моим почти безумным поклонением. Я обожал их текстуру – шелковистую прохладу, что скользила сквозь пальцы, и упругость каждой непокорной пряди. Обожал наблюдать, как летнее солнце ловит в них мимолетные, почти нереальные медовые отсветы. Обожал вплетать в них полевые цветы, каждый раз заново превращая ее в лесную нимфу, сошедшую с древних гравюр. Они были совершенны. Не отполированной, рафинированной красотой, а дикой, первозданной, природной, будто сама она была частью леса. Воплощение некой дикой, до конца не понятой, но абсолютно неотразимой, магнетической красоты, что притягивала и пугала одновременно.

И в этом мгновении, с ее теплом у моего бока, с ее волосами, в которых запутался солнечный луч и стебель медуницы, я знал – это и есть высшая, хрупкая, почти ненастоящая степень счастья.

Тишина опушки, прогретая полуденным солнцем, повисла густым, осязаемым медом, вязким и сладким, нарушаемым лишь едва уловимым, размеренным шелестом листвы, словно лес тихо вздыхал во сне, и умиротворяющим жужжанием сонной, ленивой пчелы, перелетающей с одного полевого цветка на другой. Фрида – нет, Роза, это имя уже пускало глубокие, нежные корни в самом сердце и ощущалось столь же естественным, как биение пульса, – лежала рядом, запрокинув голову, ее глаза были прикрыты длинными, пушистыми ресницами, а пухлые губы чуть тронуты загадочной, еле заметной полуулыбкой, словно она хранила в себе какую-то сокровенную тайну. Солнечный луч, пробившись сквозь ажурное, изумрудное кружево листьев, золотил эти ресницы, отбрасывая тонкие тени, и игриво танцевал в глубине темных, шелковых волн ее распущенных волос. Мой вопрос, заданный ранее, витал в воздухе, как невидимая, но осязаемая нить между нами, и вот она, казалось, натянулась до предела, предвещая что-то важное.

— Ты спросил, что мне нравится… — Голос ее прозвучал негромко, почти интимно, но отчетливо, словно камертон, ударивший по этой медовой тишине, заставляя воздух вибрировать. Она медленно открыла глаза. Взгляд был устремлен в бескрайнюю, бездонную синеву неба, но видел что-то иное, сокровенное, глубоко спрятанное внутри. — Мне нравится… жить в моменте. Это… не просто быть здесь, на этой траве, под этим солнцем. Это — танцевать с каждой секундой, чувствовать ее ритм, ее движение. Не оглядываться на музыку, что уже отзвучала, превратившись в эхо, и не прислушиваться тревожно к той, что еще не началась, к нотам, что еще не родились. Это — быть якорем, брошенным в самое сердце бушующего, непредсказуемого моря собственных мыслей, где шторм из тревог и сомнений грозит поглотить тебя, и крепко, до боли в пальцах, до самого онемения, держаться за единственную, нерушимую, непоколебимую реальность. За сейчас. — Она медленно повернула голову, ее глаза встретились с моими, и в их глубине плескалось что-то дикое и свободное, необузданное, как горный ветер. — Это — растворяться в настоящем… как капля утренней росы тает в первом, ослепительном, всепоглощающем луче рассвета, исчезая, но оставляя после себя след свежести. Не гнаться за временем, пытаясь его обогнать, вырваться вперед… а идти с ним в ногу, сливаясь с его поступью. Чувствовать его шаг под своей пятой. Слышать его дыхание, почти осязаемое. Позволить жизни разворачиваться перед тобой, страницу за страницей, каждая из которых уникальна, непредсказуема и неповторима. Не спеша заглядывать вперед, пытаясь угадать сюжет. Не копаться в уже пожелтевших, истертых краях прошлого, где пыль веков скрывает истину. Просто… быть. Здесь. Сейчас.

Тень задумчивости, легкая, как облако, скользнула по ее лицу, мгновенно сменившись теплым, лучистым выражением. — Я очень люблю своих сестёр… Куни, с ее упрямой добротой, что не знала границ, и Натали, этот маленький, солнечный комочек энергии, способный растопить любое сердце. Наш маленький Бухенхайм… его кривые, такие родные улочки, что, казалось, знали каждую тайну, нашу и предков, густой, дразнящий запах свежеиспеченного хлеба из пекарни Готфрида, разносящийся по округе, ворчливое, но такое доброе добродушие старика Арнульфа у колодца, который всегда мог рассказать байку… всех его жителей, таких разных, таких непохожих, но наших, ставших частью семьи. — И тут уголки ее губ задорно приподнялись, а в глазах вспыхнул озорной, живой огонек, который я так любил. — …И наверное, твое мясо. Особенное поджаренное, с хрустящей, золотистой корочкой. — Она рассмеялась, и смех ее, чистый и звонкий, разлетелся по опушке, подобный падению первых, долгожданных капель оттепели с нависших, искрящихся сосулек, возвещая весну.

— Роза… — имя сорвалось с моих губ шепотом, почти благоговейной молитвой, словно оно было дано ей свыше. Оно казалось таким естественным, таким правильным, выросшим из самой сути ее существа, из каждой ее черты.

— Что? — Она притихла, уловив тонкую серьезность в моем голосе. Озорство сменилось пристальным вниманием, легким недоумением.

— Тебе очень подходит имя Роза, — проговорил я, не отрывая от нее взгляда, стараясь вложить в каждое слово всю искренность своих чувств. Солнце продолжало золотить ее макушку, выхватывая из темных, глубоких волн волос стебелек медуницы, который я так бережно вплел. — Ты и есть цветок. Самый редкий, потому что другого такого нет на всем свете. Самый стойкий, способный выдержать любую бурю. С шипами, что так отчаянно и ревностно защищают твою нежную, хрупкую сердцевину. Самый чистый… и самый нежный, несмотря на всю свою дикую силу. Роза.

— Роза… — Она произнесла имя медленно, словно пробуя его на вкус, перекатывая языком, ощущая вес и звучание каждого слога, его непривычную, но такую притягательную мелодию. Губы ее сложились в непривычную, чуть удивленную форму, произнося это незнакомое, но такое родное слово. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – удивление? Признание? Возможно, даже отголосок какой-то глубоко спрятанной, но столь желанной радости? — Роза…

— Роза и Монро, — продолжил я, подхватив эту тонкую, но теперь крепкую нить, сплетая ее с чем-то большим. — Роза Монро. Звучит… как судьба. Как что-то предначертанное.

Она снова засмеялась, но на этот раз смех был глубже, теплее, мелодичнее, откликаясь гулким, приятным эхом в моей груди, наполняя ее светом. — Как капли оттепели, падающие на лед, разбивая его скорлупу, открывая путь весне, — подумалось мне, и в этой мысли был заключен весь смысл нашего нового, только начинающегося мира.

Тишина опушки, до этого казавшаяся такой обволакивающей, теперь сгустилась, становясь осязаемой, почти давящей. Я почувствовал, как под моими пальцами, по-прежнему покоящимися на ее шее, слегка, почти незаметно, напряглись мышцы. Кожа там была удивительно гладкой, теплой, пульсирующей жизнью под тонким слоем шелка, но теперь в этом тепле чувствовалась скрытая готовность к отпору.

— А ты? — Вопрос прозвучал неожиданно, резко оборвав наш легкий смех, Она приподнялась на локте, ее тело подалось вперед, а взгляд стал пристальным, пронзительным, исследующим, словно она пыталась заглянуть в самые глубины моей души. — Ты ведь тоже ничего не рассказываешь о себе. Как крепость, запертая на все замки, чьи тайны хранятся за неприступными стенами и рвами. — В ее голосе не было упрека, лишь чистое, неподдельное любопытство и легкая тень усталости от односторонней откровенности, от необходимости открываться одной.

Я отвел взгляд, зацепившись за далекий, безмятежный горизонт. Собрал мысли, взвешивая каждое слово. Мне вдруг стало так невыносимо тяжело дышать, будто сам воздух стал густым и вязким. Сказать ей правду означало разрушить ту хрупкую идиллию, которую мы только что построили, но скрывать ее было бы предательством.

— Я тоже не родной сын своему отцу, — начал я. Мои пальцы продолжали медленное, успокаивающее движение по линии ее шеи, поднимаясь к основанию черепа, словно пытаясь передать ей невысказанное утешение. — Он нашел меня… плывущим в плетеной корзине. Там, где река, уже излившая свою бурную, неукротимую ярость, где ее воды успокоились после стремительных порогов, становилась широкой и спокойной, убаюкивающей. Как Моисей в тростниках, только воды были не Нильские, а наши, северные, холодные. Его звали Хлодвиг… — Имя отца прозвучало с нежностью, почти с благоговением, и горечью одновременно, как вкус горько-сладкого вина. — Его брат… твой отец, Геральд… — Я почувствовал, как Роза замерла под моей рукой, ее тело стало абсолютно неподвижным, ожидая удара. — …не принял меня. Увидел в младенце в корзине не спасение, не дар, а знак, пророчество. Дитя сатаны, проклятие, что принесет беду на весь род. Он выгнал Хлодвига… вместе со мной. Вышвырнул из родной деревни, как ненужный хлам. — Картина, яркая и болезненная, встала перед моими глазами: молодой мужчина с суровым, но благородным лицом, несущий крошечный сверток, плотно прижатый к груди, и осуждающие, ненавидящие взгляды бывших друзей и соседей, от которых веяло холодом. — Мы прожили недолго… Моя память хранит лишь обрывки, но я помню его смех, его руки… Я был еще ребенком, когда Хлодвига… убили.

— Подожди… — Роза резко выпрямилась, рывком вырвавшись из-под моей руки, словно обожженная. Она села, отодвинувшись на полкорпуса, создавая между нами невидимый, но ощутимый барьер. Ее глаза, широко раскрытые до боли, впивались в меня, пытаясь прочесть ложь или скрытый, коварный смысл в каждой черточке моего лица. Лицо ее побледнело, словно на него пала тень смерти, — Ты хочешь сказать… что забрал меня из дома… зная, кто мой отец? Зная, что он… что он сделал твоему отцу? — Каждое слово было выстукано, как гвоздь, вбиваемый в доску, тяжелое и беспощадное. В воздухе, до этого таком мягком, запахло грозой, предвещая бурю.

— Да, — ответил я просто, без тени колебания, глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляда, стараясь быть максимально честным. Ни тени сожаления, ни капли лукавства. Только голая, обжигающая, ранящая правда. — Но я не виню тебя в его поступках. Ни капли. Моя любовь к тебе… она искренняя. Как этот солнечный свет, что ласкает твое лицо. Как само дыхание леса, что наполняет наши легкие. У меня даже мысли не было мстить ему через тебя. Это… — Я на мгновение замолчал, подбирая самое точное слово, самое подходящее, — …гнусно. Низко. Подло. Его распри с Хлодвигом… его кровь на его совести, и только на его. Ты… ты не имеешь к этому никакого отношения, Роза. Пока он не трогает тебя… — Голос мой стал жестче, в нем прозвучала сталь, предвещающая беду для того, кто посмеет посягнуть на нее, — …я не трону его. Я знаю… — Я тоже сел, приближаясь к ней, ощущая исходящее от нее напряжение. — …что он никогда не позволит нам быть вместе. Никогда не благословит наш союз, он скорее умрет. Но я… — Я сжал кулаки — …не из тех, кто отпускает свою любовь только из-за чьих-то запретов.. Я не смиряюсь. Я очень, очень упрямый. Наверное, поэтому… еще живой.

Я медленно поднял руки, словно пытаясь снять с нее невидимые оковы. Она не отпрянула, но все ее тело было напряжено, как туго натянутая тетива лука. Мои ладони мягко, почти невесомо, обхватили ее щеки, чувствуя ее дыхание. Кожа под пальцами была прохладной, шелковистой. Большие пальцы осторожно, ласково провели по скулам, словно смахивая невидимые слезинки, стирая следы былого недоверия, горечи и боли. Затем я наклонился и поцеловал ее в лоб. Поцелуй был долгим, нежным, безмолвным обетом защищать, оберегать и любить, что бы ни случилось.

— Я привык, что жизнь… — Я медленно отстранился, разорвав физический контакт, но не отрывая взгляда от ее темных, бездонных глаз, в которых теперь читалась не только любознательность, но и зарождающееся смятение. — …ставит меня перед выбором. Почти всегда. И самый главный, самый фундаментальный из них… это выбор между жить или умереть. — Моя рука опустилась к поясу, к ножнам из грубой, потертой кожи, что были неотъемлемой частью меня. Медленно, с почти ритуальной осознанностью, давая ей возможность осознать каждое движение, я вытащил свой охотничий нож. Сталь, закаленная в сотнях схваток, что оставили на ней следы и зарубки, блеснула в солнечном свете холодным, смертоносным блеском, предвещающим опасность. Он был продолжением моей руки, продолжением моей неукротимой воли к выживанию, к жизни вопреки всему. Я протянул его ей, рукоятью вперед, предлагая себя как жертву. Лезвие, отточенное до бритвенной остроты, лежало на моей ладони, острием направленное прямо к моей груди, приглашая к удару. — Ты можешь убить меня. Сейчас. Здесь. Если не веришь ни единому моему слову, если мои признания кажутся тебе ложью, сотканной из обмана. Если видишь во мне только похитителя, лжеца, мстителя, который пришел за кровью. — Голос мой был тих, но каждое слово падало, как тяжелый камень, брошенный в бездну, отзываясь гулким эхом. — Ты можешь убить меня… и выбраться из этой… клетки, которую, как ты, возможно, считаешь, я для тебя построил. Вернуться к своим сестрам, к Бухенхайму, к привычной жизни. Но знай… — Я посмотрел ей прямо в душу, в самую ее суть, пытаясь достучаться до нее, — …я умру, любя тебя. Потому что жизни… настоящей жизни… без тебя я больше не вижу. Не хочу видеть. Я не хочу дышать воздухом, в котором нет твоего присутствия.

Роза замерла. Глаза ее, огромные, бездонные, переполненные бурей противоречивых эмоций – страхом, недоверием, потрясением, – были прикованы к ножу, к его холодному, смертоносному блеску. Казалось, сам мир остановил свой бег, застыв в ожидании ее решения. Время сжалось до одного-единственного, бесконечного мгновения.

Она медленно, будто преодолевая невидимое, мощное сопротивление, протянула руку. Пальцы ее, тонкие и сильные дрогнули, прежде чем сомкнуться вокруг рукояти, покрытой потертой, но такой знакомой мне кожей. Она взяла нож, подняла его, и луч солнца, пробившийся сквозь листву, скользнул по отточенному клинку, высветив каждую царапину, каждую зарубку – немые, но красноречивые свидетельства былых битв, следы боли и выживания. Ее взгляд скользил по лезвию, изучая холодную, отточенную красоту смерти, заключенную в металле, потом перешел на рукоять, на потертую кожу, на мельчайшие засечки, оставленные моими пальцами в моменты смертельной хватки, когда жизнь висела на волоске. Казалось, она читала его историю, написанную на металле и дереве, на каждой трещинке. Долгое время она просто смотрела, погруженная в созерцание этого оружия и в бездну собственных, бурлящих мыслей, где боролись доверие и страх, любовь и недоверие.

— Чтобы ударить человека в сердце, — проговорил я тихо, не спуская с нее глаз, — нужно постараться. Сердце защищено крепкими костями. Нужна сила. Точность. — Я не отводил взгляда от ее лица, пытаясь уловить малейшую тень решения, мелькнувшую в ее глазах, хоть какой-то намек. — Можно попытаться ударить меж ребер… но для этого нужен опыт ближнего боя, чувство анатомии, чутье, что приходит только со смертельными схватками. — Моя рука медленно поднялась, указательный палец коснулся собственной шеи, чуть ниже линии челюсти, где кожа была особенно нежной. Кожа там пульсировала под прикосновением, отдавая ритм моего сердца. — Обычно бьют сюда… — Палец скользнул вниз, к основанию горла, затем чуть вбок, к месту, где под тонким слоем кожи и мышц пульсировала главная река жизни, несущая кровь и смерть. — Можно живот. В поясницу. Или сюда. В горло. Вот здесь… — Палец остановился на точке, где сонная артерия была наиболее уязвима, где удар означал мгновенную смерть. — Точка верная. Не промахнешься. Если рука не дрогнет. Если ты действительно хочешь это сделать.

Я опустил руку. Теперь все было в ее власти. Нож в ее руке. Знание – в моих словах, переданное ей, как смертельный дар. Жизнь – на острие между нами, балансируя на грани. Солнце продолжало светить, заливая опушку золотом, трава продолжала шелестеть под легким ветерком, но мир сузился до размеров этой маленькой поляны, до двух фигур, замерших в смертельно опасном танце доверия, отчаяния и невысказанной любви. Я ждал. Дыхание замерло в груди, каждый удар сердца отдавался глухим стуком. Каждая клетка моего тела была напряжена, готова принять удар или… чудо, что изменит все.

Но удар не пришел. Ожидаемая вспышка боли, свистящий рассечение воздуха, хруст костей – все это растворилось в мгновении, не став реальностью.

Вместо смертоносного действия, я услышал лишь легкий шорох травы, словно вздох облегчения, прокатившийся по поляне. Роза медленно опустила руку с ножом. Острие, что еще мгновение назад было направлено прямо в мою грудь, теперь коснулось земли, уткнувшись в мягкую траву. Она не бросила его, нет. Рукоять все еще была крепко сжата в ее тонких, сильных пальцах, белых от напряжения, словно она вросла в нее. Но она просто… села. Рядом со мной. Бедро ее коснулось моего бедра через тонкую ткань одежды, и я ощутил это тепло, как обещание. Плечо – моего плеча, касание было невесомым, но осязаемым. Это было не привычное сближение, а скорее… обрушение. Как будто вся пружина ее гнева, страха и недоверия, внезапно разжалась, оставив после себя лишь пустоту, оцепенение и глубокую, всепоглощающую усталость. Она уставилась куда-то вдаль, за опушку, в глубь леса, ее взгляд был расфокусирован, потерян, словно она искала ответы где-то в собственном подсознании.

— Страшно охотиться? — спросила она. Голос ее был плоским, лишенным интонаций, будто вопрос вырвался сам по себе, из глубины опустошенного сознания, не имея к ней прямого отношения. Звучал он дико после той смертельной тишины и моего последнего, обжигающего, обнажающего душу признания.

Мгновение я молчал, пытаясь перестроить мысли, сбитые с толку этим неожиданным, непредсказуемым поворотом. Пульс все еще бешено стучал в висках. Я осторожно выдохнул, ощущая, как ледяные тиски страха, что так крепко сжимали мое сердце, чуть ослабли, давая возможность дышать.

— Страшно, — ответил я честно, глядя туда же, куда смотрела она, в зеленую, непроницаемую чащу. — Потому что зверь… он никогда не сдается просто так, не отдает жизнь без боя. Он борется до последнего вздоха, до последней капли силы, до самой смерти. Загнанный в угол, раненый кабан… — Я сделал паузу, вспоминая их свирепые, маленькие глазки-бусинки, в которых плескалась ярость, их клыки, блестящие слюной и кровью, способные разорвать плоть. — …он опаснее десятка вооруженных людей. Ярость его слепа и всесокрушающа, она не разбирает врагов. Он может ринуться, низко опустив голову, как таран, и этими клыками вспороть охотника, как мешок с мукой, от пояса до самой ключицы, обнажая нутро. Лоси… их рога – не просто украшение на голове. Это одно из самых крепких и смертоносных орудий в лесу. Одним ударом они могут переломить хребет лошади, не говоря уже о человеке. Но самое страшное… — Я повернулся к ней, ловя краем глаза ее профиль. — …никогда, слышишь, никогда нельзя вставать на пути медведицы с медвежатами. Шанс выжить… призрачен. Он тает, как дым, исчезает в воздухе. Медведи… — Я усмехнулся беззвучно, горько. — …их часто высмеивают за неуклюжесть. Глупцы. Они замечают тебя за версту, раньше, чем ты уловишь малейший намек на их присутствие. Они хитры, как сам дьявол, способны обмануть самый опытный глаз. Умеют подкрадываться бесшумно, сливаясь с тенями, становясь невидимыми. Умеют издавать звуки… подражать другим зверям, чтобы обмануть, сбить с толку, заманить в ловушку. Иногда… — Я прищурился, вспоминая встречи в глухих, нехоженых местах, где природа правила безраздельно. — …медведь специально покажет себя. Выйдет на поляну, посмотрит на тебя. Не рычит, не бросается. Просто смотрит. Это… предупреждение. Четкое, как удар колокола в тумане: «Эй, двуногий. Я тут. У тебя есть шанс. Развернись и уйди. Медленно. Спокойно. Не провоцируй. Иначе… порву в клочья». — Я замолчал. — У леса есть душа, Роза. Глубокая, старая, как сам мир, помнящая миллионы лет. И если ты пришел к нему не с топором и жадностью, не с разрушительной силой, а с уважением, с добрыми намерениями, с чистым сердцем… тогда и он тебя не обидит. Поделится своими богатствами. Защитит. Станет домом, укроет от всех бед.

Она медленно повернула голову. Ее взгляд, все еще влажный от недавней бури эмоций, был теперь пристальным, изучающим, но уже без прежней враждебности. Нож все еще лежал на траве между нами, его рукоять покоилась на ее колене, как некое напоминание о том, что только что произошло.

— Очень странно, — прошептала она, — слышать такое… от охотника.

Я встретил ее взгляд без колебаний, без тени сомнения, словно в моих словах была заключена неоспоримая истина.

— Охотники… ведь тоже разные бывают, Роза. Есть браконьеры. Те, кто приходит в лес, как в лавку мясника, с единственной целью – взять. Кто вырезает все подчистую, не глядя на возраст, на потомство, на законы природы и совести, не думая о завтрашнем дне. Кто оставляет после себя лишь кровь да пустоту,. — Голос мой зазвенел холодной сталью, в нем прозвучала непримиримость. — Я не из таких. Я не трогаю зверей в пору деторождения, когда они наиболее уязвимы. Не стреляю в мать с детенышами у боков, потому что знаю: их смерть – это смерть будущего. Не вырезаю стадо под корень, не лишаю лес его богатства. Потому что знаю: если не дать лесу дышать, не дать зверю плодиться, восстанавливаться… придет мор. Придет голод. Болезни. И убьют они в сто раз больше, чем мой лук или расставленные капканы. Охота… она должна быть мудрой. Она должна давать жизнь, а не отнимать ее бездумно.

На ее губах дрогнуло что-то неуловимое. Почти незаметная тень… понимания? Согласия? Или просто ослабления напряжения, медленно отступающего после долгой битвы?

— Ты когда рассказываешь… — сказала она тихо, ее взгляд скользнул по моему лицу, изучая его, словно пытаясь разглядеть там что-то скрытое, — …у тебя загораются глаза.

Слова ее, такие простые, такие искренние, ударили в самое сердце теплом, которого я совершенно не ожидал, теплом признания, словно она увидела во мне что-то настоящее, что не замечал никто другой. Бездумно, движимый внезапным порывом нежности и облегчения, желанием просто быть рядом, я обнял ее со спины, обнимая так, будто боялся, что она исчезнет. Руки мои обхватили её талию, я притянул ее ближе, и уткнулся лицом в изгиб ее плеча, в теплую кожу у основания шеи, словно ища там утешение. Она не отстранилась, не оттолкнула меня. Не напряглась, как ожидалось. Просто сидела, позволив мне держать ее в своих руках, как будто искала во мне какую-то опору, нуждалась в ней.

— Посмотри на любого хищника, Роза, — пробормотал я в ее волосы. — Волк, рысь, медведь… Они берут ровно столько, сколько им нужно. Чтобы выжить, чтобы жить. Чтобы прокормить детенышей, чтобы продолжить свой род. Никогда – из жадности, из спортивного азарта, из глупой жестокости. Тем самым они… не приносят лесу неудобств, не нарушают его хрупкий баланс, не губят его. Волки… они вообще санитары, как лесные лекари. Чаще берут больных, старых, слабых животных. Очищают стадо, избавляясь от больного и гнилого. Делают его сильнее, давая шанс выжить молодым и сильным. Так устроен мир.

Тишина снова опустилась между нами, но теперь она была теплой, наполненной невысказанным, но уже не враждебным, наполненной ожиданием. Солнце пригревало спину, жужжание пчелы казалось колыбельной, убаюкивая. Я чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется в моих руках, как она тает, доверяясь мне. И тогда она вдруг спросила. Голосом, в котором вдруг зазвучала детская, наивная и от этого еще более сокрушительная, обезоруживающая любопытство:

— Ты умеешь целовать?

Вопрос обрушился на меня, как внезапный удар обуха по голове, оглушая и лишая дара речи. Все мышцы мгновенно свело, превратив в камень. Я оторвал лицо от ее плеча, пытаясь прочесть по ее лицу, понять ее намерения – шутка? Провокация? Или это то самое, искреннее, обезоруживающее любопытство, которое свело меня с ума? Она смотрела прямо на меня. В глазах не было ни насмешки, ни кокетства, ни тени лукавства. Только этот странный, обжигающий интерес, словно прикосновение к обнаженному нерву.

Я приблизился к ее щеке, готовясь к прикосновению губами к ее коже, но на большее не смея рассчитывать. Но она резко, неожиданно отодвинулась на дюйм, останавливая меня.

— Нет, — прошептала она. Голос ее звучал чуть хрипло, но твердо, в нем ощущалась непоколебимая решимость. — Не так. По-взрослому. Так… как целуют тех, кого любят, тех, кого желают всем сердцем. По-настоящему. С чувством.

Я был готов поклясться на всех святых, что в тот момент мой разум полностью отключился, перестав функционировать. Замер, как перепуганный зайчонок, почуявший лису. Кровь ударила в виски с такой силой, что в ушах загудело. Губы внезапно стали тяжелыми, горячими, налитыми, и по ним пробежала странная, щемящая боль – острая, неутолимая потребность прикоснуться к ее губам, ощутить их тепло. Но я не мог пошевелиться, был скован по рукам и ногам. Казалось, даже дыхание остановилось, и я перестал существовать. Мир сузился до ее лица, до ее губ, чуть приоткрытых, влажных на солнце.

— Не умею, — выдохнул я наконец, сорвав с губ хриплый, чужой звук, мой, но не мой. Честность подвела меня, как всегда, обезоружив перед ней. — Не было… еще той. Ни одной, кого бы я...