Разбитая. На пути к счастью

9.

Миша откинулся на подушки, досадливо хлопнул рукой по одеялу и поморщился — не от боли в теле, а от беспокойства в голове. Мысли лихорадочно скакали, перепрыгивая с одной темы на другую. «Нет, надо остановить это!» — мысленно приказал он себе. «Давай ка с самого начала. По полочкам… Катя деньги не брала — я в этом уверен. В день аварии наличность лежала в сейфе. Я сам его закрывал перед уходом с работы. Ключи были только у Славы. Неужели он решился?.. Не может быть. Он знает: если фирма рухнет — он тоже летит в трубу. А Ника?.. Но как она могла? Каким образом?..»

После похорон родителей и переезда Миша полностью погрузился в работу. Создание собственной компании оказалось сложнее, чем он думал. Против него были все: от постоянных «крышевальщиков», требующих неподъёмный процент, до чиновников из налоговой, которые находили проколы в каждом документе. То бумаги не те, то декларация заполнена неверно, то санитарные нормы снова нарушил… Миша крутился как белка в колесе и уже почти решил свернуть всё, когда один из старинных знакомых отца — человек с отдалённым отношением к бизнесу — обещал замолвить слово за него перед дальним родственником. Звали того Геннадий Алексеевич Лищенко, начальник городской налоговой инспекции.

Через неделю они встретились.

Геннадий Алексеевич показался Мише сразу знакомым. Чем‑то неуловимым напомнил отца. Михаил так же смотрел в глаза собеседнику, так же говорил — медленно, с весом в каждом слове. А Миша, в свою очередь, вызвал у него чуть ли не отеческое участие. Встреча прошла легко. Помогла история, рассказанная старым знакомым. С тех пор для Миши исчезли бандиты, инспекторы стали вежливыми, недочёты в документах исправлялись сами собой. Только теперь можно было дышать свободнее. И заниматься делами.

Где‑то через год их полудружбы и полусотрудничества Геннадий Алексеевич пригласил Мишу на день рождения. Отмечали в закрытом ресторане, людей немного, но каждый — из тех, кто решает судьбы фирм одним звонком. Женщин почти не было. Разве что официантки да одна‑две супруги на фоне общего мужского контингента.

Когда Геннадий Алексеевич подвёл к нему стройную девушку с бледными волосами и огромными синими глазами, Миша едва не потерял покой.

– Это моя дочь, – голос отца дрогнул, будто благоговение проскользнуло в нём. – Ника.

Она улыбнулась.

И Миша снова ощутил, как внутри что‑то дрогнуло. Её улыбка была детски светлой и женственно мудрой. Такое сочетание он встречал лишь однажды — в лице своей матери.

– Вам, наверное, скучно с нами, со стариками, – произнёс Геннадий Алексеевич, чуть улыбнувшись. – Так что, Миша, я вручаю вам свою красавицу. Надеюсь, найдёте о чём поговорить.

Он отошёл, оставив Мишу одного — один на один с этой воздушной, почти неземной красотой.

Голубые глаза Ники встречали его взгляд с лёгкой игривостью, но не дерзко, а так, будто бы изнутри просили понимания.

Миша почувствовал себя глупым юношей, который впервые рядом с девушкой, способной выбить почву из‑под ног одним вздохом. Он предложил ей шампанское, она с благодарностью приняла бокал, тряхнула золотыми волосами и сказала:

– У меня к вам небольшая просьба… Расслабьтесь. Хорошо? – Ника мило улыбнулась.

– Конечно, – ответил Миша, сам не поняв, почему улыбается так легко, словно лето вернулось в его жизнь.

Они провели вместе почти весь вечер.

Ника оказалась удивительно приятной собеседницей. Для девушки её возраста — чуть моложе его самого — она говорила с удивительной ясностью и глубиной. Её рассуждения о бизнесе могли заставить задуматься даже опытного экономиста.

Миша не замечал довольных взглядов, которые кидал на них Геннадий Алексеевич. Не видел ничего вокруг. Только её.

Только этот голос, эту улыбку, этот свет в глазах, который давно не заглядывал в его душу.

Когда день рождения закончился, Миша проводил машину Геннадия Алексеевича.

Ника позволила позвонить себе завтра. Она покраснела — и стала ещё прекраснее. Обещала ждать. Её появление сломало стену, которую он воздвиг после смерти родителей между собой и миром. Мир снова стал красив. Каждый день — возможным для счастья. Потому что теперь в нём была она.

Ухаживания Миши были галантными, почти старомодными. Цветы каждое утро. Выставки. Ужины в лучших ресторанах. Он ни разу не попытался прикоснуться к ней — боялся нарушить хрупкость момента. Боялся своим нетерпением или неловкостью разрушить ту радость, которая, казалось, только начинает пробиваться сквозь годы одиночества.

Когда через полгода Миша попросил руки Ники, Геннадий Алексеевич не просто согласился — он прослезился над рюмкой французского коньяка, как будто вернулась молодость, когда он сам впервые целовал невесту своей мечты.

– Она у меня одна, – сказал он, обнимая Мишу. – Мать умерла при родах… Я уверен, ты знаешь об этом.

«Значит, он всё‑таки проверил», – подумал Миша.

– Больше всего на свете я хочу, чтобы моя девочка была счастлива… А если ты не сделаешь её счастливой — пеняй на себя.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – пообещал Миша, и Геннадий Алексеевич снова плакал — уже от радости.

Ника сказала «да» с тем сияющим смехом, которым обычно заканчиваются детские ссоры. Она бросилась к отцу, обняла его, и глаза её, сияющие, счастливые, встретились с глазами Миши. Он знал: это начало чего‑то нового. Чего‑то живого. Чего‑то, что может быть теплее воспоминаний о родителях.