Разбитое прошлое: недосказанности

Пролог: День когда она стала - Korose

Жаркое лето, пропитанное запахом пыли и асфальта, близилось к концу, когда её привезли. Девочку нашли обычные прохожие — в переулке между жилыми домами, где стояли переполненные мусорные баки и гудели мухи. Она лежала на земле, словно выжатая тряпка, закутанная в порванную, испачканную ткань, с исцарапанными руками и пересохшими губами. Вокруг не было крови — но было ощущение, будто она только что выжила после чего-то страшного. Или кого-то.

Когда её привезли в детский дом «Мэйдзан», сотрудники настороженно переглянулись. Девочка не произнесла ни слова. На вид — около тринадцати лет. Глаза — янтарно-оранжевые, странно светящиеся в полумраке коридора. Волосы — чёрные, растрёпанные. И руки. Холодные, как лёд.

• - Имя? - спросила заведующая.
• девочка молчала.
• - ты помнишь как тебя зовут?

Ответа не последовало. Она лишь опустила взгляд и сжала в кулаке край покрывала, которым её укутали.

Так началась её «официальная» жизнь. Документы оформили быстро: Фушигура Коросе. Фамилию — одну из свободных в архиве. Имя — записано с её губ, когда она, не осознавая, прошептала его среди ночи. Может быть, это было её настоящее имя. А может — просто отголосок чего-то глубоко забытого.

Медики поставили диагноз: диссоциативная амнезия. Ни следов семьи, ни сведений о прошлом. Единственное — её тело. Множественные зажившие раны, старые переломы, следы ожогов. Все указывало на длительное пребывание в жестоких условиях.

Сотрудники не задавали лишних вопросов. Они видели достаточно. Некоторые избегали Коросе, особенно те, кто случайно сталкивался с её взглядом ночью — в узких коридорах детдома. В нём было что-то… звериное. Слишком тихое. Слишком настороженное. Как будто она слушала мир иначе.

Но она быстро адаптировалась. Не плакала, не капризничала. Слишком послушная. Слишком правильная. Только ночью — долго не спала. Иногда шептала во сне. Иногда — стояла у окна и смотрела в темноту.

Так родилась ее новая личность...~)

Глава I

Детдом "Мэйдзан" стоял на холме, покрытом редкими клёнами и облупленными детскими качелями. За забором — обыденность города. Внутри — громкий, вечный гул чужих голосов, запах дешёвого мыла, и тени, ползущие по стенам в свете старых ламп.

Коросе поселили в комнате на втором этаже, вместе с ещё двумя девочками — Нодзоми и Юной. Первая была старше, с косичками и вечной привычкой командовать. Вторая — молчаливая, с книгой в руках и глазами, как у рыбы: смотрят, но ничего не чувствуют.

— Ты спишь снизу, — сказала Нодзоми, кивая на койку у окна.

— Нам с Юной и так тесно, не порть воздух.

— Хорошо, — ответила Коросе.

Слишком быстро. Слишком ровно.

С самого первого дня она делала всё правильно. Улыбалась когда с ней говорили. Кивала в ответ. Убирала за собой. Не жаловалась, не спорила.

Чистила зубы ровно две минуты, как учили в инструкциях, мыла руки до локтя, складывала вещи по длине, как будто родилась с инструкцией по выживанию в казённом доме.

Именно это и пугало

Никто не знал, как отреагировать на того, кто был слишком спокоен для ребёнка без памяти.

— Она как кошка из коробки, — однажды пробормотал воспитатель Харуки, закуривая втихаря на пожарной лестнице. — Та, которую вытащили и не знаешь: кинется или замрёт. Только глаза сверкают.

Они действительно сверкали — особенно в темноте. Жёлто-оранжевые, нереально чистые, как у фарфоровой куклы. И когда она что-то долго разглядывала — например, руки соседа за ужином или как кошка на улице ловит птицу, — в этом взгляде было нечто лишнее. Как будто она что-то вспоминала. Или анализировала.

Но никто ничего не мог доказать. Ведь Коросе была вежлива. Спокойна. Невинна.

Она отвечала только тогда, когда к ней обращались. Не лезла в чужие разговоры, не перебивала, не спорила. А если кто-то громко спорил с воспитателями — просто тихо садилась в угол и начинала что-то рисовать в тетради, которую ей выдали в первый день

В этой тетради не было ни цветов, ни солнышек. Только странные узоры. Спирали, когтистые линии, глаза без зрачков. Рисунки не были агрессивными — но в них чувствовалась та же странная структура, как и в ней. Слишком много тишины. Слишком мало детства.

Однажды Юна ночью проснулась и увидела, как Коросе стоит перед зеркалом.

Она не двигалась. Просто стояла и смотрела на своё отражение. Голова чуть наклонена, руки опущены, волосы прилипли к щеке от пота. Юна не сказала ни слова — просто натянула одеяло до самого подбородка и зажмурилась. Наутро она сделала вид, что забыла.

Коросе не забыла.

Она никогда ничего не забывала. Даже если делала вид

И всё же, никто не мог её не любить. Или хотя бы — не терпеть. Потому что она была именно той девочкой, о которой мечтали воспитатели: тихая, покладистая, без драк и истерик. Она делала комплименты взрослым. Помогала застёгивать куртки младшим. Носила старые перчатки и не жаловалась на холод.

А вечером, когда в комнате гас свет и тени начинали медленно ползти по потолку, Коросе ложилась на бок, прятала руки под подушку и думала. Думала о том, почему ей нужно это делать. Почему нельзя быть собой. Почему внутри что-то зудит, хочет вырваться наружу, но нельзя

Она училась.

Каждый день.

Заучивал мимику.

Реакции.

Привычки детей которые были настоящими.

А ещё — мечтала. Не о будущем, а о свободе. О месте, где не будет чужих глаз. Где можно будет сбросить кожу и дышать. Не игрой. Не маской

Настоящей собой.

Глава I + (доп. сцена) — "Вкус чужой жизни"

Прошло две недели.

Коросе стала своей.

По крайней мере внешне.

Дети привыкли к её молчаливому присутствию. Кто-то забыл, как она появилась. Кто-то даже начал шутить с ней — осторожно, проверяя, будет ли смеяться. И она смеялась. Беззвучно, прикрыв рот рукой, как будто ей действительно неловко. Смех был короткий, не резкий, а мягкий, словно выученный из книжки о манерах