Разбивая волны

Пролог: Два мира

Коув-Пойнт, Калифорния

Бокал полетел вниз.

Холден Нокс проследил за ним взглядом — хрустальная вспышка в сумерках — и через секунду снизу донёсся далёкий звон разбитого стекла. Океан внизу бурлил, маслянисто-чёрный у берега и лимонно-золотой там, где догорало солнце. Красиво. Он отметил это мимоходом, как отмечают ценник на вещь, которую не собираешься покупать.

От камня покалывало босые ступни. Август в Коув-Пойнт душил; воздух был густой, солёный, с приторным запахом жасмина из сада Сибиллы. Холден ненавидел этот запах. От него першило в горле и хотелось курить.

Из дома, сзади, доносился глухой гул басов. Ещё одна вечеринка, устроенная, лишь бы не сидеть в тишине. Внутри — размытые фигуры на диванах, звук чужого телефона, забытого в бассейне. Его гости. Его территория. Его стеклянная клетка за тридцать два миллиона, которую отец купил, даже не спросив, хочет ли он здесь жить.

Он мог бы прямо сейчас вернуться в дом, подняться в спальню и трахнуть блондинку, которую Лиам притащил специально к вечеру. Она ждала. Все они ждали. В этом и была проблема: никому не нужен был он сам, всем нужна была лишь картинка — сын Лайонела Нокса, наследник империи, золотой мальчик с обложки.

Холден посмотрел на свою ладонь. Пальцы едва заметно подрагивали — не от виски, от голода. Мучительного, зудящего, неутолимого. Адреналин давал лишь короткую передышку: ночные гонки по шоссе, секс на крыше небоскрёба, где один неверный шаг — и переломаешь хребет. Увести девушку у её парня на глазах у всей компании, просто чтобы проверить, хватит ли у того духу возразить. Ни у кого не хватало.

Мир стал пресным. Что бы он ни пробовал, на языке оставался пепельный осадок — горький, как тот дрянной кофе из придорожных забегаловок, где он сидел после ночных заездов, пытаясь хоть на час перестать быть собой.

— Ты эффектно разбрасываешь семейный антиквариат.

Голос Лиама прозвучал из-за спины. Холден не обернулся — узнал друга по шарканью кед и запаху дешёвых сигарет, которые тот почему-то предпочитал дорогим сигарам своего отца.

— Это не антиквариат, — ответил он. — «Уотерфорд». Отец заказывает ящиками. Расходник.

Лиам хмыкнул и встал рядом. В вечернем свете его рыжие волосы блестели медью. С четырнадцати лет они держались вместе — единственный человек в Коув-Пойнт, который не пытался подлизываться, не просил денег и не делал вид, что они друзья, чтобы попасть на вечеринки.

— Сегодня ты особенно поэтичен, — Лиам выпустил струйку дыма в темнеющее небо. — Опять поцапался с мачехой?

— Я с ней не цапаюсь. Цапаются те, кому есть что терять. У нас холодная война, чистая, без лишних эмоций.

— Слушай, ты сохнешь. Это уже за гранью. У тебя столько баб, что можно населить небольшой город, а ты выглядишь так, будто последний виски на планете допил.

— И что ты предлагаешь?

— Скоро начинается новый семестр. Говорят, много переводов с Восточного побережья, с севера... Свежая кровь, Нокс.

Холден усмехнулся — «свежая кровь» звучало как заголовок дешёвого триллера, но внутри шевельнулось любопытство. Охотничье чутьё, которое не притуплялось никогда.

— Посмотрим, — сказал он и отвернулся от океана.

Двумя днями ранее. Трасса I-5, между Орегоном и Калифорнией

— Ты можешь хоть на минуту перестать слушать эту депрессивную хрень?

— Это не депрессивная хрень, — тихо ответила она, наматывая провод на палец. — Это лекция профессора Хейза. О миграции серых китов.

— О боже, Скай. Киты. Ты серьёзно?

— Они проходят по двенадцать тысяч миль в год. От Аляски до Калифорнии и обратно. У них есть семьи, они узнают друг друга по голосу, и когда рождается детёныш, вся стая...

— Всё, всё, я понял, — Эйвери выставила ладонь. — Ты невозможна.

В салоне старого «Форда», битком набитого коробками, пахло кофе из термоса и корицей — мама напекла булочек в дорогу. За рулём Томас Рид, их отец, весело подпевал старому рок-н-роллу из радио, чуть фальшивя на высоких нотах. Его ладонь лежала на колене Кэтрин, и мама накрывала её своей рукой, рассеянно поглаживая большим пальцем. Этот жест был таким привычным, таким родным, что у Скайлар сжалось горло.

Она сунула плеер в карман и снова отвернулась к окну. За стеклом проплывали поля, аккуратные, как заплатки на одеяле. Она думала о доме. О старом доме в Орегоне, с качелями на веранде и скрипучей половицей в коридоре — на неё всегда наступали, когда шли в ванную. О соседском псе Такере, который каждое утро ждал её у калитки, принося обслюнявленный теннисный мяч. О пляже, где она знала каждый камень, каждую расщелину, где после отлива прятались морские звёзды.

Там был её мир. Тихий, понятный, измеренный шагами от дома до берега. А теперь — ничего. Калифорния. Слово чужое, как название планеты из фантастического романа.

— Скай, ты опять в астрале, — Эйвери пощёлкала пальцами перед её лицом. — Мы едем в Калифорнию! Океан, солнце, пальмы, горячие серферы. Новая жизнь, поняла? Пора вылезать из своей ракушки.

— Я не в ракушке. Я просто…

— Просто перевариваешь, знаю. Ты всю жизнь жуёшь одно и то же. Может, уже пора проглотить?

Скайлар не ответила. Она любила сестру, но иногда Эйвери напоминала ей тропический шторм — яркий, шумный, сметающий всё на своём пути. Рядом с ней собственные мысли казались слишком медленными, слишком тихими, чтобы иметь значение.

Эйвери, впрочем, уже переключилась на телефон, листая ленту Инстаграма.

— Смотри, какие пляжи. А вот это кампус. Офигеть, да? У них там бассейн на крыше. На крыше, Скай! И библиотека размером с наш старый торговый центр. Так, стоп. Вот это вообще круто...

Она замолчала, разглядывая чью-то фотографию. Скайлар заметила, как изменилось лицо сестры — из восторженного стало хищным.

— Что там?

— Потом покажу, — Эйвери сунула телефон в карман. — Сначала — заселение, потом — разведка. У нас, сестрёнка, большие планы.