Разбуди меня нежно...

Глава 1. Аяска.

Пицгерр являлся не просто городом — он был воплощением самой дерзкой и сладкой мечты. С того самого момента, как я начала осознавать мир вокруг себя, его образ жил во мне: таинственный, золочёный, полный огней и невероятных возможностей. Эта мечта пускала корни в мои самые смелые фантазии и расцветала пышным цветом, стоило лишь закрыть глаза. Возможно, всему виной были бесконечные рассказы отца, которые он, словно заклинание, нашептывал матери долгими зимними вечерами.

— Сдался тебе этот захудалый рыбацкий городишко? — его голос, обычно мягкий, в эти минуты звенел отчаянной страстью. — Что ты здесь видишь, кроме моря и бесконечного, каторжного труда? Не лучше ли продать всё это и устремиться в столицу? В Пицгерре жизнь бьёт ключом, и можно многого добиться.

Мать в ответ лишь вздыхала, не отрываясь от починки сетей; её пальцы, шершавые и проворные, продолжали плести узлы.

— Нет, — говорила она с тихой, но несгибаемой твёрдостью. — Нам всем лучше оставаться в этом городе. Здесь я сама себе хозяйка, у меня есть своё дело, заработок и возможность поставить на ноги дочь. А там что? Неизвестность одна.

— Аяска работает у Эвра второй год, — отец разжигал свой аргумент, подходя ближе. — Но ты же понимаешь: этот старый консерватор никогда не допустит её до целительства. Удел нашей девочки — быть на побегушках или, в лучшем случае, помощницей, делать самую грязную работу и зарабатывать гроши. И всё только потому, что она женщина! В Пицгерре такого нет, там наша дочь сможет выучиться на настоящую, уважаемую профессию. И выйти замуж не за какого-нибудь рыбака, а за достойного человека!

Но мать была непоколебима, как наш знаменитый городской валун. Она лишь качала головой, её взгляд устремлялся в маленькое оконце, за которым расстилалось бескрайнее море.

— Нет, мой дорогой. Здесь у нас всё налажено, а там пришлось бы начинать с нуля. Вот ты, — она наконец поднимала на него глаза, — если переедешь, как будешь добывать хлеб насущный? Стихи да песни свои продавать?

Тут отец преображался. Его глаза загорались внутренним светом, и он, словно на сцене, воздевал руки.

— Я поставлю настоящую пьесу! Ту, что люди жаждут узреть! Гениальную! Слава о ней долетит до королевского двора! Аристократы будут драться за места в ложе, а билеты станут продавать с аукциона!

— Мечтай, конечно, — мать вставала, и в её улыбке сквозила нежная, усталая снисходительность, как к неразумному ребёнку. — А пока сходи покорми уток. Соедини мечты с работой.

Она вручала ему холщовый кулёк с зерном и уходила во двор, к корыту с бельём. Я, поколебавшись, последовала за ней, ощущая раздвоенность в душе.

— Что ты молчишь, Аяска? — окликнул меня отец с порога. — Неужели и вправду хочешь провести всю жизнь в этой унылой, безнадёжной дыре?

— Мне нравится наш городок, — ответила я тихо, избегая его горячего взгляда. — Я здесь всех знаю.

Я никогда не поддерживала его открыто — знала, мать обидится, а её молчаливое разочарование было тяжелее любой ссоры. Мама была строгой, не особо ласковой, но справедливой, и я боготворила её.

Вот только в глубине души грезила о Пицгерре. Я видела его лишь однажды, два года назад, и он вскружил мне голову, как дорогое вино.

Как грустно, что в нашем крошечном городке даже пойти было некуда: три лавки, два магазина, цирюльня да пыльная площадь с одиноким валуном вместо памятника. Главные развлечения — воскресная служба в церкви да бесконечная работа: чинить сети, полоть огород, помогать по дому.

А мне в девятнадцать так отчаянно хотелось надеть платье не из грубого льна, а из столичного шёлка, пройтись по брусчатым улицам и ловить восхищённые взгляды прохожих. Отец, казалось, безошибочно читал эти тайные мысли и, словно волшебник, рисовал в воздухе картины нашей возможной, ослепительной, другой жизни.

---

Несчастье пришло к нам ранней весной, холодное и беспощадное, как внезапная болезнь.

Мама ушла в море одна, не взяв с собой соседского парнишку-помощника — тот некстати поранил ногу. День выдался сварливым, небо нахмурилось свинцовыми тучами, обещая шторм. Кроме неё в море в этот день никто не вышел.

Что толкнуло её в это роковое плавание — отчаянная нужда или просто вызов судьбе, — мы так и не узнали.

Это была её последняя рыбалка...

Она не вернулась ни к вечеру, ни на следующий день.

Сгинула бесследно!

К концу третьей недели, после того как отец объехал все ближайшие пристани в тщетной надежде, что её лодку прибило куда-то штормом, в нашем доме воцарились горе и тишина, густая, тяжёлая, как смола. Вскоре мы объявили траур, а я собрала знакомых, чтобы проститься.

Хоронить было нечего. Мы просто сложили её вещи — платья, шаль, гребень, простые украшения для волос — в большой сундук. Закапывать его не стали; всё же она считалась пропавшей без вести. Сундук поставили в углу церкви. Священник сказал, что если через год она не отыщется, вещи раздадут нуждающимся.

Я тонула в волнах своей невосполнимой утраты, внутренне зная, что она не вернётся. Дни сливались в беспрерывный поток слёз. Я перестала ходить на работу к Эвру, поглощённая хандрой, и тогда отец, видя моё отчаяние, снова заговорил о переезде.

— Знаешь, Аяска, — сказал он как-то вечером, глядя на пустое кресло матери, — здесь каждый камень, каждый запах напоминает мне о Всяне. Каждая тень… Не смогу я здесь больше. Давай продадим дом и уедем? Начнём всё заново, с нуля.

— Ты теперь глава семьи, — прошептала я, положив голову на стол. — Тебе и решать.

— Нет, наследница дома — ты, — он ответил не сразу и отвернулся к окну. В его голосе прозвучала несвойственная ему скованность, и я подняла голову и поймала его взгляд.

И тогда из его сбивчивого рассказа выплыла новая правда.

Гик не был мне родным!

Как он узнал из слов матери, мой настоящий отец умер давно, когда мне было всего три года. А Гик… Гик был бывшим арестантом, сосланным в наши края за мелкое, бестолковое мошенничество. Ему было запрещено переезжать в течение десяти лет.