Раздолье для воров

Глава 2. Глава Тайной Полиции

Зигмунд

Утреннее солнце, словно потёртая монета, пробивалось сквозь лёгкий туман, окутывавший улицы Форенции. Камни мостовой были покрыты тонкой коркой льда, отражавшей утренний свет и тонкие силуэты ранних прохожих. Воздух пах морской солью, древесным дымом и редкими специями. Город просыпался медленно, с привычной ленцой портового гиганта, давно знающего себе цену.

Зигмунд Де Клэр шёл по улицам легко, почти грациозно. Если бы кто-то из старых сослуживцев увидел его сейчас, он бы не поверил своим глазам. Когда-то каждое его движение сопровождалось резкой болью в колене, неловкой хромотой, звуком стискиваемых зубов. Теперь же всё осталось в прошлом. Кровь высшего вампира не просто исцелила старую рану. Она вернула ему лёгкость, грациозность, ощущение власти над собственным телом. Он не просто шагал. Он владел улицей, как дирижёр, вступающий в зал к началу симфонии. Говорят, что кровь вампира лишает свободы воли, но он не чувствовал потери, наоборот, теперь он делал то, чего жаждал всегда. Зигмунд даже представить себе не мог, что его жизнь так круто изменится.

Настроение у него было великолепное, вызывающе приподнятое. Он чувствовал себя необходимым, нужным, сильным. Малкольм, его господин, оставил город под его надзором, и это было не формальностью, не пустым жестом, это был акт доверия. Зигмунд ощущал это каждой клеткой своего тела. Никаких больше унижений, никакого тупого начальства, никакой необходимости терпеть ничтожных людей, не способных связать двух слов. Теперь он сам вершил порядок. Он глава Тайной полиции, неофициальный правитель Форенции. Его слово теперь решало больше, чем подпись мэра. Его шаги по улицам вызывали трепет, но только у тех, кто знал, кто он такой, а таких людей было немного. Несмотря ни на что, он не мог отказаться от своей трости. Её стук стал его визитной карточкой. От одного только стука трости за спиной люди начинали сутулиться и ускорять шаг.

Он двигался в сторону зала Совета торговых гильдий. Величественного, порочного и обманчиво респектабельного здания в сердце административного квартала. Когда-то здесь собирались купцы, чтобы решать, кому принадлежит рынок соли, кто поставит ткани из Эсталии и как накажут тех, кто вздумает торговать вне гильдии. Но теперь всё изменилось. Ни одно заседание больше не проходило без Зигмунда. Он не сидел в зале среди них, он стоял у стены, опираясь на свою трость, с холодным, внимательным взглядом. И этого было достаточно, чтобы любой купец, даже с самым жирным кошельком, начинал мяться и теребить кольца на пальцах.

Он знал, что с уходом армии Малкольма из города торговцы начнут искать лазейки. Попытаются договориться с мэром, жалкой, бледной тенью правителя. Попытаются перетянуть власть на свою сторону. Но они ошибаются, если думают, что его хватка ослабла. Напротив, она только крепче с каждым днём. И пусть они продолжают лгать друг другу, изображая свободу торговли, он знал, кто здесь настоящий хозяин.

Он обогнул фонтан с разбитым гербом в виде льва, стоящего на задних лапах, прислушался к звонкому гулу колёс телег, крикливым голосам матросов, спорящих с городскими сборщиками налогов. Всё шло, как должно. Форенция была его охотничьими угодьями, а впереди его ждала богатая дичь, интриги и запах ночной охоты. Он давно не чувствовал себя таким живым. Новое дело, новое тело, новое начало. Да, день обещал быть прекрасным!

Проходя мимо южного квартала, где торговцы-эмигранты из Эсталии и Палатии с недавних пор начали занимать оставленные лавки и пустующие особняки, Зигмунд заметил, как на одном из перекрёстков появилось нечто новое. Лавка, свежевыбеленная, с витриной, отливающей тонким, синеватым стеклом, занавешенной переливающимися тканями цвета охры, морской волны и застывшей лавы, только что распахнула двери. На фасаде, вырезанном с изяществом, которое редко встречалось в северной архитектуре, чернела табличка на южном наречии: "Casa di Magia e Seta" — Дом магии и шёлка. Перевёл Зигмунд.

Его взгляд скользнул по свисающим с перекладины лампам в виде гроздей граната, по яркому вороху ковров, сваленных у входа, по тонкому аромату сандала и корицы, который уже вырывался из раскрытой двери. Он решил, что точно зайдёт оценить новую лавку. Но в следующий миг, он увидел её…

Хозяйка лавки стояла на пороге, отдавая какие-то указания помощнику, смуглому, молчаливому брюнету с злыми глазами. Она не заметила Зигмунда, по крайней мере, не подала виду. Он застыл на мгновение, как человек, наткнувшийся на нечто абсолютно неуместное в привычной картине мира. Она была слишком… яркая. Слишком цельная. Слишком живая — не для этой серой, выхолощенной Форенции.

У неё была копна густых, чёрных как вороново крыло волос, которые в лучах солнца отдавали синевой, будто сталь. Они были небрежно перевязаны шёлковым платком, но отдельные пряди выбивались, обрамляя миловидное лицо с тонкими скулами и острым, почти хищным подбородком. Губы тёмные, сдержанные, без улыбки, но с выражением лёгкой насмешки в уголках. А взгляд… пронзительный, тяжёлый взгляд, который цеплялся за всё вокруг, будто бы пытался оценить, рассчитать, выверить. Не взгляд лавочницы, взгляд охотника.

Зигмунд ощутил, что земля уходит из-под ног. Что-то в ней будоражило его изощрённый ум. Она была не просто красива. Это был его идеал красоты. Но дело было не только в этом. Её взгляд пронзил его насквозь. Он моментально почувствовал родственную душу.

Он отвёл взгляд и пошёл дальше, хотя шаг его на миг замедлился. Ловил себя на мысли, что непременно зайдёт, не сейчас, чуть позже, под каким-нибудь предлогом. Скажем, поискать южные припарки для колена, вполне правдоподобная легенда, которую не стыдно озвучить даже себе. Он пригласит её на свидание.

Ветер шевелил его плащ, он застучал тростью по мостовой. Он тихонько насвистывал старую солдатскую мелодию, ту самую, что всегда вспоминалась в момент предвкушении охоты. В этот раз он не станет ждать. В этот раз он не будет таким же нерешительным, как с Ханной, чьё имя теперь отзывалось в памяти горечью упущенного шанса.