Разговор с призраком

Глава 9

С первого раза ничего не получилось, и я втайне надеялась, что один из нас был бесплоден. Он повторял свои попытки, когда я всего-то не сопротивлялась им, терпела, как обязанность, которой не было возможности избежать. Интимная близость не была для меня мучением, как должно было быть, но в то же время мы потеряли вкус прежнего наслаждения, что притягивал нас друг к другу магнитом. Я продолжала любить своего мужа и хотеть его, но вовсе не того, кем он был. На самом деле в большей мере изменилось лишь то, что, когда всё близилось к концу, я испытывала огорчение, разочарование, отчасти даже злость, что отворачивали меня от него. Я всё реже стала смотреть ему в глаза.

Его желание завести ребенка сводило с ума нас обоих. Он не говорил об этом, но в то же время делал всё, чтобы я знала о серьезности его намерений. Каждый намек, даже самый призрачный и невинный, отталкивал меня всё больше. Муж всё сильнее раздражал меня, выводил из себя, злил, поэтому я всё чаще избегала его — не говорила, не смотрела в его сторону, не целовала, как прежде, и не прижималась.

Всё изменилось. Когда мы оба оставались дома, я запиралась в другой комнате. Когда он находил меня, то не давал покоя. Первым делом непременно закуривал и делал это нарочно, поскольку знал, что я не могла терпеть, когда он курил в моем присутствии, чего, впрочем, он не делал со дня нашего знакомства. Моё молчание его напрягало и злило, но он не подавал виду. Говорил, как ни в чем не бывало, рассказывал о чем-то с напускной безмятежностью, порой даже смеялся.

Я замечала, как он всё больше уставал от текущего положения дел, но едва испытывала из-за этого жаль. В игре, что затеял он, я была намерена одержать победу, не подозревая, каким должен был стать приз. Он хотел от меня ребенка, а я всего лишь — его. Того самого, каким он был прежде со всеми преимуществами и недостатками.

Казалось, что до этого нашей любви можно было только позавидовать. Мы обожали друг друга, сходили с ума, были под самой кожей. Границы личного были размыты, поскольку мы были слаженным целым, что нельзя было разделить. Пусть мы всегда оставались разными, но мысли и чувства у нас всегда были одни на двоих. Мне это нравилось, я этим гордилась, но не сумела сохранить. Ещё даже не родившись, безымянный ребенок уже не давал мне жизни. Он отбирал у меня мужа, а вместе с ним всё, что было мне дорого и особо ценно.

Помню, он пришел в настоящую ярость от новости, что жена одного из его друзей забеременела. Это должен был стать их третий ребенок, но радости у них было не меньше, как от первого. Они были не старше нас, мы знали друг друга ещё со студенчества, что делало нас, наверное, равными. И всё же в глазах моего мужа они были лучше. У них было преимущество, в котором я его ограничила.

Он не подал виду, что известие об этом его расстроило. Напротив, надел маску искренней радости, словно это ему кто сообщил, что он наконец-то станет отцом. Заключил обоих в крепкие объятия, хоть и не питал слабости к сантиментам, громко смеялся и много пил. Он был многословен и неугомонен. Я пыталась держаться от него в стороне, будучи в своих поздравлениях скромно сдержанной.

Я прочитала правду в его глазах, что обращались ко мне каждые пять минут. Он был расстроен и смотрел на меня, только чтобы поймать ту же горечь, что испытывал сам. Может, ожидал, что мне станет стыдно. Может быть, неловко. Но он смотрел на меня и всякий раз, как делал это, улыбка его меркла, глаза гасли, ладони сжимались крепче. В его взгляде был колючий упрек, но в то же время надежда и застывший вопрос, в котором в большей мере чувствовалось требование — «Измени своё решение. Дай мне то, чего я хочу. Пожалуйста».

Мне было сложно представить, что мой отказ и упрямое нежелание заводить детей задевало его гордость. Он был преисполнен ею, но я не хотела обвинять в положении наших скверных дел её снова. Казалось, здесь-то ей точно было не место. Сейчас не она была третьей лишней, безнадежными были мы оба. Отсутствие ребенка вынуждало его чувствовать себя неполноценным, но одни мысли о третьем между нами выдавались мне неправильными. Я не хотела давать жизнь тому, кого не была уверена, смогла ли бы полюбить.

— Почему ты не хочешь от меня детей? — спросил сходу, стоило нам вернуться домой. Дверь едва успела закрыться, не прошло и секунды после того, как мы остались наедине, отгороженные от всего мира в доме, что должен был стать нашей крепостью, а не тюрьмой. Я даже не успела сбросить обувь или снять верхнюю одежду. Мы даже не включили свет, оставшись в полумраке под напряжением оголенных нервов.

— Ты же знаешь, что дело вовсе не в тебе, — произнесла устало. Я повторяла эту фразу раз за разом, произносила в голове, отвечая на каждый его взгляд, намек и прикосновение, из-за чего казалось, что её должен был слышать и он. Прочитать в моем молчании, отведенном взгляде, на спине, которой я была к нему обернута. Он должен был знать это, невзирая на то, что слова не были осязаемы. Оставаясь частью исключительно моих мыслей, они должны были эхом отражаться и в его.

— Я не хочу снова слышать, что ты боишься, будто я перестану тебя любить. Или что твоё тело измениться. Или как изменишься ты сама, — он сорвался в крике, что ударил меня подобно пощёчине. Я невольно поежилась от громкости его голоса, сокрушительно громоподобному. — Это всё вздор. Ерунда! Глупые отговорки!

— Ты действительно считаешь мои опасения глупыми? — едва смогла выдавить, глотая образовавшейся посреди горла ком, что душил, не позволяя свободно дышать. — Моё мнение больше не имеет для тебя значения? Может быть, и я перестала быть для тебя важной? — я рывком сняла пальто, разбросала беспорядочно обувь. К глазам подступили слезы, но я не хотела плакать при нем. Впервые это казалось унизительным.

— Не стоит выворачивать мои слова наизнанку. Ты ведь знаешь, что я вовсе не это имел в виду, — он последовал за мной в гостиную. Я чувствовала груз его тени, что прижимала меня к земле и душила. — Почему мы не можем быть полноценной семьей? Почему не можем иметь то, что имеют другие? Почему не можем быть просто счастливыми?