Разлом

Глава 10

Новая стратегия Эрафиона началась не с грандиозного ритуала или военного совета, а с тихого, почти незаметного распоряжения. Алисе выделили помещение в одном из крыльев дворца, вырезанного в самом стволе Древа. Это была не комната, а нечто среднее между лабораторией, мастерской и храмом. Стены здесь были покрыты не резьбой, а живыми, пульсирующими узорами, которые менялись в такт дыханию города. В центре зала на полу был выложен огромный круг из гладких, отполированных камней, похожий на тот, что был в её первой башне, но во сто крат сложнее и мощнее.

Это должно было стать её рабочим местом. Местом, где она, как объявил Эрафион Старейшинам, будет «катализировать исцеление». На практике это означало одно: она должна была снова и снова проделывать то, что сделала с ним — выплёскивать нефильтрованные человеческие эмоции на эльфов, чтобы разбудить их оцепеневшие чувства.

Первыми «добровольцами» стали члены Совета Старейшин. Они входили в зал с выражениями величавого скепсиса на лицах, садились в центр круга и смотрели на Алису с холодным ожиданием. Леди Илидиор была среди них. Её взгляд, как всегда, был полон неприятия.

Алиса ненавидела это. Она чувствовала себя шарлатанкой на сеансе спиритизма. Как она могла «вызвать эмоции» по заказу? С Эрафионом это вышло спонтанно, рождённое яростью и обидой. Здесь же, под взглядами этих древних, совершенных существ, она чувствовала лишь скованность и страх.

Первые попытки были провальными. Она стояла на краю круга, сжимала кулаки, пыталась сосредоточиться, вспомнить что-то эмоциональное из своей прошлой жизни — потерю родителей, одиночество, страх не оправдать ожидания. Но это были старые, притупившиеся раны. Они не вызывали того бушующего шторма, что вырвался наружу в её комнате.

Эльфы сидели неподвижно, их лица оставались масками вежливого безразличия. Лишь легкое мерцание камней в круге указывало на то, что что-то вообще происходит.

— Бесполезно, — констатировала Илидиор после третьей такой попытки, поднимаясь. — Дикарка может вызывать всплески лишь в состоянии аффекта. Контролируемого применения её... дара... не существует.

Эрафион, наблюдавший за всем с края зала, молчал. Но Алиса видела разочарование в его глазах. Оно жгло её сильнее любого упрёка.

Вечером того дня Лаэрон застал её в её новых покоях. Она сидела на полу, обхватив колени, и глядела в пустоту.

— Это не работает, Лаэрон, — сказала она, не глядя на него. — Они как... статуи. Я не могу до них достучаться.

— Они боятся, — тихо ответил Лаэрон, садясь рядом. — Они боятся того, что почувствовал мой отец. Они столетиями строили стены внутри себя, чтобы не сойти с ума от вида нашего упадка. А ты предлагаешь эти стены снести.

— А как иначе? — с отчаянием в голосе спросила она. — Вы хотите исцелиться, не чувствуя боли? Это невозможно!

— Я знаю, — он вздохнул. — Но они... они не я. И не отец. Попробуй с кем-нибудь... проще. Не со Старейшинами.

Его совет оказался верным. На следующий день в зал привели не вельмож, а простых горожан. Эльфа-ремесленника, чья дочь недавно впала в долгий сон. Молодую мать, чей новорождённый младенец был слаб и почти не реагировал на свет. Эльфийку-певицу, потерявшую голос.

Их страх был не абстрактным. Он был конкретным, острым, свежим. И когда Алиса, глядя в их глаза, полные немой мольбы, позволяла себе почувствовать их боль как свою собственную, что-то происходило.

Свет в круге вспыхивал не ярко, но глубоко. Он не ослеплял, а обволакивал. И эльфы внутри круга менялись. Ремесленник начинал плакать — тихо, по-мужски, сдерживая рыдания. Мать прижимала к груди воображаемого младенца, и на её лице проступало не только горе, но и яростная, животная решимость бороться. Певица издавала тихий, надломленный звук, но в нём уже слышалась не безнадёжность, а протест.

Это не было исцелением. Это было пробуждением. Алиса не лечила их детей. Она возвращала им право чувствовать. Право горевать, право злиться, право бороться. И это было страшно. Некоторые выходили из круга опустошёнными, потрясёнными силой обрушившихся на них эмоций. Но никто не выходил прежним.

Слухи поползли по городу. О чужеземке, которая может вернуть тебе душу. К ней стали приходить добровольно. Очередь из желающих «пробудиться» выстраивалась у её зала с рассвета. Эрафион, видя эффект, распорядился упорядочить процесс. Сеансы стали проводиться по строгому графику, с участием магов-целителей, которые помогали эльфам справляться с хлынувшими чувствами.

Алиса же чувствовала себя всё более опустошённой. Она была губкой, впитывающей чужую боль. После каждого сеанса она возвращалась в свои покои измождённой, с головной болью и дрожью в руках. Она была катализатором, но каждый каталитический процесс разрушал сам катализатор.

Как-то раз, закончив работу с особенно тяжёлым случаем — отцом, потерявшим сразу двоих сыновей, — она не пошла в свои покои, а выбралась на один из самых высоких открытых балконов дворца. Она стояла, опираясь о перила, и смотрела на огни Иллендора, пытаясь найти в их сиянии утешение.

За её спиной послышались шаги. Она узнала их, даже не оборачиваясь. Эрафион.

Он встал рядом, не говоря ни слова. Они молча смотрели на город. Прошло несколько минут.

— Ты истощаешь себя, — наконец произнёс он. Его голос был непривычно мягким.

— А что я должна делать? — спросила она, не глядя на него. — Отказывать им? Говорить «извините, на сегодня квота на боль исчерпана»?

— Нет. Но ты не должна сгореть. Ты нам нужна. Я... — он запнулся, — мне нужна твоя сила.

Она горько усмехнулась. — Моя «сила». Которая заключается в том, чтобы чувствовать себя отвратительно, пропуская через себя чужое горе.

— Это не сила, Алиса. Это дар. Или проклятие. Я не знаю. Но я знаю, что это работает. — Он повернулся к ней. В свете лун его лицо казалось менее острым, более задумчивым. — Ты видела сегодняшние отчёты магов? Уровень концентрации Тени в районах, откуда к тебе приходили, снизился. Ненамного. На проценты. Но снизился. Впервые за столетия.