Разлом: Бездушные

Глава 1. Моя хроническая боль

Анна

За один день вся жизнь может перевернуться с ног на голову. Вот ты спокойно себе существуешь, строишь планы на будущее, ностальгируешь о прошлом. Смеешься, плачешь, гуляешь с подругами и переживаешь лишь о том, что подумал о тебе тот самый парень-старшеклассник.

А потом случается нечто ужасное. Нечто, после которого кажется, что твой мир трескается по швам. Да и не просто трескается – он катится в Тартарары, покрывается всепоглощающей пустотой, которая выжимает из тебя все соки своими длинными липкими щупальцами. И остается лишь пустота. Боль утихает, когда болеть больше нечему.

Я знаю это лучше, чем кто-либо из тех, кто сейчас выстроились на стартовой прямой. Знаю так, как знают только те, кто уже стоял на краю и смотрел вниз, готовясь прыгнуть. Но потом почему-то передумал.

Хотя иногда я думаю – зря.

Но об этом позже.

Каждое утро перед гонками в голову лезет одно и то же дерьмо. Будто кто-то включил старый проектор, а пульт сломался, и ты не можешь нажать «стоп». Плёнка крутится сама. И не важно, хочешь ты смотреть или нет.

Тот день начался с моря.

Балтийское море в июне – серая гладь под низким небом. Вода тяжёлая, свинцовая, будто кто-то залил в гигантскую ванну расплавленный металл и забыл его остудить. Мне тогда было четырнадцать. Мама держала меня за руку – ладонь тёплая, чуть влажная от духоты. Пахло солью, водорослями и дешёвым солнцезащитным кремом, от которого у меня всегда чесалась кожа, но маме нравилось, как он пахнет.

Мы гуляли вдоль кромки прибоя. Мама что-то рассказывала – смешное, про соседку, которая покрасила волосы в розовый и теперь ходит как фламинго. Я смеялась, запрокинув голову, и ветер трепал мои ещё не отросшие до лопаток волосы.

Я была счастлива. По-настоящему. В первый и последний раз в жизни.

Телефон завибрировал.

Мама сначала не хотела брать. Посмотрела на экран, нахмурилась – я заметила эту морщинку между бровями, которая появлялась, когда она волновалась. Потом всё же ответила.

Голос изменился не сразу. Сначала она слушала. Потом спросила: «Как?»

Это «как» не было вопросом. Это было то слово, которым человек хватается за воздух, когда земля уходит из-под ног.

Я подняла глаза.

И всё поняла по её лицу. Не нужно было слышать, что говорят на том конце, достаточно было просто посмотреть.

– Садись в машину, – сказала она до жути чужим голосом.

Мы ехали молча. Береговая дорога, потом трасса. Я не спрашивала куда. Я просто смотрела на её руки, сжимающие руль. Костяшки побелели. На приборной панели валялся забытый пакет с вафлями, которые мы купили полчаса назад. Голубой, с треснутым уголком.

Почему я запомнила этот грёбаный пакет? Почему не мамино лицо в тот момент? Почему не свои мысли?

Потому что мозг – та еще сволочь. Он запоминает не то, что важно, а то, что может переварить. А правду он переварить не умеет.

В больнице стоял запах хлорки и чего-то сладковато-гнилостного, от чего к горлу подступала тошнота. Мать говорила с врачом в коридоре, я сидела на обитой искусственной кожей скамейке и смотрела в белую стену.

Потом меня пустили в палату.

Отец лежал на кровати и смотрел в потолок. Он мог говорить. Мог шевелить правой рукой, мог поворачивать голову. Всё остальное тело – от шеи до пяток – было тяжёлым, чужим, неподъёмным мешком, который больше ему не подчинялся.

– Привет, – сказал он, и губы дрогнули в улыбку.

Я не заплакала. Просто села на край кровати, взяла его за руку – тёплую, живую, единственную, что осталась – и сжала.

В тот момент я поклялась себе: он не умрёт. Я не позволю. Кусок за куском, гребанный рубль за гребанным рублём, я вытащу его.

Мне было четырнадцать. Я была идиоткой. Наверное, мало что поменялось за эти семь лет, раз я снова здесь…

Дом встретил пустотой.

Квартира, где каждая вещь кричала о том, что его нет. Мать ходила молчаливой тенью, не включала свет, не разогревала ужин. Серая атмосфера, траурная, будто кто-то действительно умер.

Но он не умер, сука. Он лежал в больнице, смотрел, как приходят родные к его соседям по палате, и ждал. И она это знала.

Первое время мать ездила каждый день. Привозила фрукты, пересказывала новости, поправляла одеяло. Я верила. Думала, что семья – это на всю жизнь.

Я была наивным ребёнком.

Потом визиты стали реже. Сначала раз в два дня. Потом раз в неделю. Потом она пригласила на ужин чужого мужика с мутными глазами. Он сразу начал смотреть на меня как-то не так, но я тогда ещё не понимала – как именно. Просто чувствовала, что от него хочется мыть руки после каждого слова.

– Я подаю на развод, – сказала она.

– Нет, – ответила я.

– Не тебе решать.

Просто, сухо, без вариантов. Без попытки объяснить, без «мне жаль». Моя мать никогда со мной особо не церемонилась, но теперь ее словно подменили.