Разношерстная... моя

Глава 2

Батя задумчиво уставился на прочие шарики: поувесистей да цветом темней. И сухо молвил:

– А этими катышками я винцо сдобрю.

– Людей-то не жаль? – задал Юган пустой вопрос.

– Жалко. Как без этого? – притворно вздохнул старик, замахнув последнюю на сегодня чарку. – Я ж не зверь. Так, – уже деловито забормотал он. – В самогон их бросать бесполезно. Только зелье зря попортим. Наше пойло ни одна лихоманка не возьмёт. Тут без винца не обойтись. А за те монеты, что винцо стоит, и через разрыв сердца помереть запросто. Однако же и от подношения драгоценного никто уж не откажется. А кто и запривередничает, так того мы вручную обрадуем.

– И твоих всех? – удивился Юган беспощадности хозяина харчевни.

Ибо старик заботился обо всех, кто у него трудился, не скупясь.

– Всех, – бесстрастно ответствовал тот. – Поздно милосердствовать. Они уж тут понаслушались, чего ни попадя. Прям, подарок великий державникам, как подвесят их на дыбе. Семьям пособим по смерти кормильцев, вот то на то и выйдет. Давай, собирай вкруг себя покойничков. Покуражься напоследок щедростью. А я пошёл распорядиться.

Утомившаяся, было, разбойничья гулянка, разом воспряла. Да и как тут не взбодриться, коли Юган проставляется с державной щедростью. Сам хозяин харчевни с пониманием и уважительностью не кружками щербатыми под дорогое вино оделил. Дорогими чарками – едва и насобирал-то. Даже десяток серебряных не пожмотничал выставить – оценил Юган основательность старика.

И с закуской знатной не поскупился: служки тащили из погреба всё самолучшее. Да сами же по слову хозяина разливали винцо. Дабы за него не хватались пьяные дрожащие лапы, и ни единой капли потравы не пропало задаром. Служки, понятно, успели украдкой пригубить, раз уж подвернулся такой случай. А девку-прислужницу с поварихой да поварёнком Батя угостил самолично. Успели им пересказать о последнем подвиге Югана, нет ли – старик не пощадил никого.

Вожак не без напряга ожидал каких-нибудь резей да боли в брюхе. Но пирующие с Отрыжкиной потравы даже икотой не разжились – не говоря уж о пене из пасти. Пили, жрали, будто до сего момента и не проторчали в харчевне битых полдня. Задирались и хвастали. А сами один за другим, как бы невзначай, опускали с устатку на стол головы. Засыпали разбойнички – и прочие, кто нынче подвернулся под руку неласковой судьбе – мирно.

Самого Югана тоже тянуло в сон. Но он держался, желая лично удостовериться, что всё прошло, как задумано. Когда за столом уж еле-еле возился пяток самых крепких гуляк, ему показалось, что в помутневших глазах Плешивого сверкнула догадка. Тот через силу заставил себя подняться и поплелся к двери – Юган не стал его останавливать. Загадал: коли выберется, значит, так тому и быть. Но Плешивый рухнул за три шага до выхода и боле не встал. Сам Юган сдался, когда последняя башка ударила лбом в стол.

Весть о том, что в харчевне старого Бати потравили всех – заодно с самим хозяином и его слугами – в мановение ока облетела всю столицу державной земли Антания. Тут не только свой же разбойничий люд – понаехали и державники из Тайной управы. Эти не оставляли без внимания никаких подобных странностей да чудес.

Скорбно голося, известная травница Отрыжка откачала лишь двоих: самого Батю да молодого разбойного вожака Югана. Поймать которого за руку державникам пока не удавалось. Верней, у них не было повода слишком стараться с этим делом. Ибо Юган меру знал, державную политику понимал верно и мзду на благо Антании вносил исправно. Среди разбойников мало, кто вёл себя столь же прилично, заслужив особое признание.

Хранивόй – старшѝна Тайной управы – неспешно обошёл трапезную, брезгливо сторонясь трупов. Был он невысок, худощав да редкобород. И страшен для Стольноградского ворья пуще батюшки Государя вседержителя вкупе со всеми небесными покровителями народа антанов. Ибо Храниво́й был до обидного умён. Хитёр же и вовсе уж для воровского люда оскорбительно. А всякие там покушения на жизнь отскакивали от него, как горох от стенки.

Правда, с последним бывалый державник нипочём бы не управился в одиночку. Ибо всеведущи лишь боги, а неуязвимы только вода с ветром. О его безопасности – пока ещё успешно – заботился ро́дный племянничек, что служил в той же Тайной управе десятником управской дружины.

Его старшѝна умыкнул из государевой охранной сотни. Сманивал долго и нудно. При том бесстыже употребил даже материнское влияние сестрицы, загнавшее десятника в тоскливый тупик безысходности. Государю вседержителю было чхать на то, сколько у него сторожей: от потери одного мир не перевернётся. Родная же сестрица только порадовалась, что сынок будет служить при дядюшке, набираясь ума-разума. Глядишь, и женится – обормот бесчувственный.

Словом, влетел парень, как кот на псарню. Мечталось добру молодцу в дружине повоевать, а его сунули в крысятник вонючий. Со всякой там шушерой подзаборной валандаться. Служил он честно. Но все знакомцы утверждали в голос: норов у Тайми́ра сына Велисава с тех самых пор вконец опаскудился.

Бирюк бирюком, и человека ему задавить, что сплюнуть. При его-то медвежьих плечах и бычьей шее. А при вечно мрачной морде на душевность с этим дылдаком потянет, если ты деревянный иль каменный. И это в семнадцать-то годков! Что ж с него будет, когда щенок заматереет?

Храниво́й закончил осматриваться и вернулся к стойке, отирая руки платочком. Он задумчиво уставился на подпирающего дверной косяк племяша и наставительно вопросил: