Разношерстная... моя

Глава 4

Ялька тряхнула головёнкой, но мужской навязчивый лик не пропал – засел там, будто жук под корой. Она ничегошеньки не знала о той самой породе, которой принадлежала с рождения. И не могла знать, ибо первое, что помнила в жизни: деревянный ящик да ужасные золотые цепи. А ещё большой корабль, что плыл и плыл по морю без берегов. Плыл бесконечно долго. И она бесконечно долго смотрела на тяжёлые сумрачные волны, когда её выносили наверх подышать чистым воздухом.

 Но откуда-то из неё самой в голову порой заползали нужные знания о таких, как она. Этим выползунам Ялька верила. Всё, что они ей нашёптывали, после свершалось: точь-в-точь. Вот и нынче она узнала про себя нечто новое. Новое и неотвратимое. Тот державник, что спас её от зловредного Нырши, есть Ялькина судьба во веки веков. И никого она уже до себя не допустит. Не сможет, как Отрыжка уже никогда не сможет омолодиться. А дед Батя…

– Прочисть уши, убогая! – окликнул тот, запихивая в пояс последний узкий ножичек. – Дрыхнешь? Заварила кашу, а теперь раскиселилась? Чего мордаха такая горестная? Небось, стыдобственно со старым дедом прогуливаться? На кобелей смазливых уже облизываешься, сопля жидкая?

– Не, на кобелей нет, – честно захлопала ресницами Ялька, прыгнула к деду и уцепила его за руку: – И не думала даже. А теперь и подавно поздно.

– Это, почему же поздно? – насторожился, было, Батя, помятуя, что у оборотенки всё, не как у людей, но спохватился: – После пожалишься. Вот-вот рассветёт. А мы всё на месте толчёмся.

Ночной сумрак уже тронула утренняя сероватая хмарь. Но воровской угол Стольнограда дрых без задних ног. Натрудившийся, нагулявшийся за ночь местный народец притомился. И расползся по своим халупам – славное времечко для нечестных дел против нечестивцев.

Батя, прикрыв седины наголовьем обтрёпанного длинного плаща, уверенно шагал по кривым улочкам да ущербным переулочкам. Рядом трусила невзрачная поджарая собачонка. Она отчего-то не крутила по сторонам башкой и не принюхивалась к предутреннему холодку. Увидал бы кто, мог и подивиться. Да только редких неугомонившихся бродяг они обходили стороной. А то и пропускали мимо, укрывшись за покосившимися щербатыми оградами.

Дом Оглодыша, заросший лебедой с крапивой, торчал за высоким крепким забором. Его хозяева справили совсем недавно. Калитка, понятно, накрепко заложена. Собачонка ещё в нескольких шагах от неё легла на брюхо и пропала с глаз. Здоровенная змея скользнула в дыру под оградой. И вскоре во дворе тихохонько заскрипело деревом о дерево.

Калитка приоткрылась, сонно скрипнув. Батя протиснулся на двор, не рискнув распахивать певучую сторожиху, которой нарочно не смазывали петли. Кто её знает: что она дальше запоёт? Змея дождалась его и скользнула в распахнутый продух, что опустился вместе с осевшим домом и лёг на землю. Дверь изнутри Ялька открыла не сразу. Поначалу слила из масляной лампы всё, что там нашлось, и смазала дряхлые петли.

По правде сказать, в одиночку она бы управилась с тремя спящими мужиками куда, как быстрей. Либо покусала, либо влила куда-нибудь бабкиной отравы. Но, дед твёрдо постановил: только резать. Отравой он пять лет назад уже нашумел, когда в его харчевне потравили всех сидельцев. И напоминать о том державникам Батя не торопился. Змея их тоже успела переполошить. Так чего ж рисковать понапрасну?

Зато добрый ножичек – дело в воровском углу столь обыденное, что никому не интересное. Оглодыш и сам падаль падалью, и сынки под стать – кто ж удивится их безвременной кончине от ножа?

Ялька зажгла свечу. Старый разбойник знал своё дело: скоренько оценил, кто, где валяется – прямиком на полу в куче рванины. Примерился и в единый миг перерезал все три глотки. Оглодыш успел распахнуть глаза и узнать Батю. Даже тщился привстать, зажимая рукой рассечённое горло. Но с хрипом саданулся затылком об пол и заелозил, подыхая. Случайно открывшаяся псу тайна оборотенки упокоилась вместе с ним.

Во дворе Батя не осторожничал со своими следами: для них были надеты новые сапоги. А вот змеиный след он затёр. Потом перелез через ограду за домом на другую улочку. Та привела разбойную парочку на пустырь. Там у костерка жались друг к дружке трое бродяжек, не раздобывших монет для ночлега под крышей. Они обернулись, когда услыхали на краю улочки собачье рычание да возню.

Присмотревшись, все трое рванули выручать сапоги, что нещадно трепала дурная псина. От брошенного камня та увернулась и с ворчанием унеслась прочь. А трое счастливцев схватились меж собой за новенькие щегольские сапоги с заковыристыми подковками.

– Носит вас по ночи, – ворчала отворившая им дверь Отрыжка, зевая во весь рот. – Угомона на вас нету. Ладно эта задрыга, а ты-то старый куда? За малявкой тянешься? Труха-то не просыплется? Пупок не развяжется?

Гундела бабка до тех пор, покуда Батя – обмытый да накормленный – не растянулся на широкой лежанке с периной. С одного бока к нему приткнулась хозяйка, с другого прилипла внучка. И маленькое семейство поторопилось прихватить на сон хотя бы чуток времени, что осталось до рассвета.

Таймир бродил по двору, распинывая мусор да камни: разглядывал следы здоровенных сапог. Слишком уж кричащие для такого дела – подумалось ему. Одни подковки чего стоят. Но иных следов – кроме Оглодыша с сыновьями – во дворе не было. Хранивой и кат, скоренько разобравшись с мертвяками, вылезли из дома со скучающе недовольными рожами. Столько понадеялись разузнать, а в итоге шиш с маслом.