Разношерстная... моя

Глава 7

            На счастье или на беду, но от людей она отличалась изрядно. Вот, скажем, бабуля – когда за ней явился державник – здорово испугалась: не за себя, а за неё, за Яльку. Дед, поучая её, как лучше действовать в Тайной управе, тоже страшился.

            Страх – человечье чувство.  Его Ялитихайри сроду не испытывала. Она ведала лишь спасительную осторожность: либо драпать, либо драться за жизнь, либо прогнуться под сильного, как того требовала её сущность. Сильные ей редко, но встречались. А прогнуться довелось лишь под Таймира. Так порешила её душа, и оборотенка не слишком-то мудрствовала: отчего да почему?

            Та же звериная осторожность подсказывала: не лезь людям в душу. Не ройся в ней, пытаясь отрыть ответы – люди такого жутко не любят. Если уж с Таймиром так вышло, значит, вышло. И тут уж либо беги, либо дерись, либо сдавайся – целей будешь. Он тоже что-то в ней почуял, иначе не носился бы за ней, задрав хвост.

            Ялька пугалась этих его необузданных порывов. Но самой себе разъяснила так: она ещё мала, а вот подрастёт и перестанет пугаться. Человечьи девки вон тоже с визгом дают дёру от мужиков не из страха, а так лишь: подзадорить. Наверно и ей случится так же, как придёт её пора: побегать да сдаться во благовремение.

            А пока что всё выходило сикось-накось. Уж как её тянуло к Таймиру – словами не высказать! А стоило его увидать, так и подначивало рвать когти без оглядки. Будто он её сожрёт, если поймает.

            Ялька чуяла, что все эти размышления очень ей нужны, дабы не наворотить дел. Но, труся по вечерним улочкам с глиняной махоткой в зубах, следовало быть начеку. Махотка – крохотный горшочек с узким горлом, что бабуля запечатала воском – был круглым. И всё норовил выскользнуть из пасти. Прижать же его посильней Ялька страшилась: попадёт сонное зелье на язык, и свалишься где-нибудь под забором.

            А тут ещё и дедулин свёрток – она прямо не собака, а какой-то суслик с набитыми защёчными мешками. Добро хоть другие псы не вяжутся: бояться оборотня, как огня. А случись наткнуться на пацанов с палками, так впопыхах всё своё добро растеряешь. Ялька уже нарывалась на обормотов, гоняющих собак – двоих даже покусала. И вовсе их не боялась – просто не ко времени такая докука.

            Нужно донести до бабули и то, что всучил дед, и то, что прихватила сама. Поначалу-то думала взять такую же махотку с ядом, да остереглась. Передумала травить державников в этой их Тайной управе. Слышала и от деда, и от разбойничков, что их лучше не трогать: не простят. И с хвоста вовеки не слезут, покуда не прибьют.

– Матушка, глянь, какая ладная!

Ялька аж шарахнулась от какой-то пухлой дурочки в цветастом сарафане и высоком кокошнике. Всё такое яркое, всё напоказ! Замуж хочет – поняла оборотенка и свернула в ненужный ей проулочек. Лишь бы к ней не полезли тискаться. Нынче она что-то недодумала: не ту псину избрала, чтобы перекинуться.

Собачий облик то и дело приходилось менять, дабы её не признали на боярских подворьях, где она крутилась. Или в городе, куда занесёт народ с тех подворий. Вон, даже в Тайной управе побывала. Повеселила дружину, покуда не куснула Ныршу и не убралась подобру-поздорову.

Любая собака ей не подходила, ибо стать меньше самой себя или больше Ялька не могла. Замызганная, ободранная да лишайная псина так и притягивала любителей швырнуть в неё чем-нибудь тяжёлым. Приходилось обретать приличный вид.

Вот и выбрала она нынче для себя ту дивную белую суку, что жила на подворье купцов из Харанга. Лишь окрас сменяла на серый в пятнах, а то белая больно приметливая. Однако и с таким окрасом Ялька всё ещё радовала глаз. Как бы не поймали в угоду всяким там вздорным дурам – мелькнула в голове опаска, и она заскочила под ближайший ползущий по улице воз. А с другой стороны выскочила уже обычной дворовой шавкой с вислыми ушами и облепленным репьями хвостом.

Челюсти ныли от неловкой ноши! Хотелось пить, ибо в распахнутую глотку набилась пылюка. С жаждой не поспоришь. Это ж такая зараза: не станешь ей потакать, и уже совсем скоро ни о чём, кроме неё, думать невмочь.

Ялька решила ещё разок свернуть с пути. Она проскочила по переулочку на одну из торговых улиц – там, почитай, в каждом настежь распахнутом дворе по колодцу. И народа по вечерней поре не слишком много.

Она заскочила в первые же растворённые ворота купеческого постоялого двора. Шмыгнула в угол, тесно заставленный возами, и обернулась собой. У колодца стояли трое мужиков в рубахах с закатанными рукавами и тягали воду в два ведра: поили лошадей. Ялька скромненько подошла, зажав в руке своё добро, и чинно попросила напиться.

– Ишь, какая востроглазая, – то ли похвалил, то ли упрекнул её высокий бородач и поставил на колодезный сруб полнёхонькое мокрое ведро: – Давай, хлебай. Ковшичек-то мы в колодезь сронили.  

– Ничего, дяденька, – покладисто вякнула Ялька и принялась одной ладошкой быстро-быстро черпать воду.

– Ишь, как ловко-то! – уж точно похвалил её другой мужик. – А чего ж второй-то не поможешь? Чай, быстрей выйдет.

Он с любопытством заглядывал ей подмышку, где были зажаты махотка и дедов свёрток.

– Не могу, – сглотнув, поведала Ялька. – Уронить боюсь, – она повела плечиком, под которым удерживала своё добро. – Бабуля велела отнести. Если потеряю, прибьёт.