Разношерстная... моя

Глава 8

Отрыжка вошла в пыточную. Протелепалась к выдвинутой на середину лавке и присела. Взяла в руки лежащий на ней высокий богато изукрашенный кокошник. Если тут и вправду пытали сродного братца самого Государя – с его алчной до власти супружницей – то она-то уж точно никуда не спасётся. Там, наверху народа, поди, видимо-невидимо.

Ну, князеньку державного на дыбу-то подвесили. А вот княгинюшку навряд ли. Не та это баба, что позволит косточки себе ломать, если можно откупиться. Златом-серебром в Тайной управе не прельстятся. А вот наболтать чего-нибудь высокородная сучка, небось, расстаралась. Сдала по делу и без дела тьму народа. То-то Хранивойке забот по саму маковку. Будет теперь в дерьме копаться до седин. Да ещё кучу врагов наживёт.

Отрыжка невесело усмехнулась. Ибо Хранивоя уважала за беззлобную душу и чистое сердце – если такое вообще возможно при его-то делах. Нужно было подниматься и тащиться дальше, но отчего-то не шли ноги. И в самую душу кольнуло злым тошнотным предчувствием. Многие чудеса ей приписывали, нагромождая одну враку о ведунье на другую. Но, своему вещему сердцу Отрыжка верила.

– Бабуля, ну чего ты? – затеребила её за рукав Ялька. – Чего расселась-то? Бежать надо. А то деда нам такое…

Оборотенка осеклась и напряглась, поводя головой. Затем сощурилась и подобралась, ровно зверь.

– Уходи, – негромко приказала Отрыжка. – Брысь отсюда. Пошла-пошла! Я кому сказала? – не поднимаясь с лавки, толкнула она внученьку.

Та покосилась на бабулю и дёрнула прочь из пыточной. Отрыжка усмехнулась, отложила кокошник и сложила руки на коленях. Она уж и сама слышала, как сюда кто-то спускается, вздыхая и что-то досадливо бормоча.

– Да, чтоб тебя! – схватился за сердце кат, прислонившись к косяку и растирая грудь. – Матушка Благойла, да разве ж можно так пугать?

– Ну, давай, соври ещё, будто детишки сиротинками останутся, – хмыкнула Отрыжка и похлопала ладошкой по лавке: – Садись-ка, Едрен. А то на тебе и впрямь лица нету. Неужто наш державный князенька так тебя укатал? Поди, пострашней ватаги разбойной будет – перечливый наш. И как его только угораздило в этакое дело запачкаться?

– Это мы так нашумели, что и тебя потревожили? – присаживаясь, деланно кат. – Хотя не могла ты услыхать, о чём тут говорилось. Ты уж, Благойла, смилуйся, не заставляй верить, будто за версту слышишь. Я нынче что-то подустал от чудес. Ты права: братец государев нам тут уже начудесил.

– Да будто бы? – ехидно фыркнула Отрыжка. – Что-то не припомню за ним славы сказителя. А вот его заковыристая жёнка может. Я её ещё дитём знавала. Та уж языком, как помелом метёт. Такого нагородить может, что сотня мудрецов не распутает. Хранивой-то, небось, за голову хватается?

– Грех тебе смеяться над людьми обездоленными да подневольными, – нарочито укоризненно попенял ей кат, вздохнул и предложил: – А что, не выпить ли нам по чуть-чуть?

– Отчего ж не выпить? Если с солидным человеком, – благосклонно дозволила Отрыжка, чинно сложив руки на груди. – Только ты мне, Едренушка, и пожрать дай. А то твои молодцы в честь вашего праздничка обо мне убогой начисто позабыли. С обеда во рту маковой росинки не было. Или тебе далёко бежать?

– Обижаешь, матушка! – поднялся кат и пошлёпал к стене, где висели всякие железки кромешного вида и назначения: – У нас своё всегда при себе. Наверх-то не набегаешься, если дела тут задержат, – пояснял он, раскрывая дверцы настенного заморского шкапчика. – Тебя чем угощать, Благойла: винцом или нашей?

– Да уж ты, батюшка, нашу давай, – оживилась Отрыжка, вытягивая шею, дабы рассмотреть, чего у него там, в шкапчик набито, наставлено. – Ты, слыхала, на свекле её ставишь? Дорогонькое кушанье. Свекла-то сахарная на торжище кусается. Мой дед лишь чуток делает: меня побаловать.

– На свеколке, матушка, на ней, – степенно поддакнул кат, выставляя всё, что нашёл в заначке, на расписное деревянное блюдо. – Только твой дед, скажу тебе, олух безрукий. Пробовал я его свеколовку. И больше той мутью болотной не оскоромлюсь. Я, надо тебе сказать, добавляю туда цитрусов южных, – заливался он, поднося блюдо к лавке. – И жгучего перчика самый чуток. Вот уж когда душенька-то изумляется нечеловечьи. И в животе песни соловьиные расцветают.

– Да, хорош уже, – нетерпеливо проворчала Отрыжка, принимая блюдо и устанавливая его на лавку. – Совсем запытал старушку баснями заманчивыми.

– Угощайся, гостьюшка дорогая, – повёл рукой кат, и гостья немедля вцепилась зубами в ломоть холодной курятины. – А я тебе покуда налью. Дабы прежде нутряной, ты вкусила сладости духмяной.

Отрыжка скоренько проглотила, что нажевала во рту. Подхватила чарочку, нюхнула, просияла и опрокинула в себя всё разом. Тотчас её тело вытянуло, будто у молодки, грудь встала колесом. Так и не сумев закрыть рот, бабка захлопала глазами, замахала ручонкой. И вдруг выдохнула из себя, чуть ли не всё своё нутро. Ещё и взвизгнула душевно. Кат снисходительно хмыкнул, удовлетворённо кивнул, поднёс ко рту чарку и…

Утирая слезы, Отрыжка не сразу и поняла, что он уже взлетел на лавку мокрой курицей, держа в дрожащей лапке засапожник. Она постаралась скорей проморгаться, таращась на нелепое представление солидного мужика. А потом глянула, куда тот тычет пальцем, не в силах даже сипеть, и хихикнула.