Разношерстная... моя

Глава 27

            Таймир спешился. Багрена на двор харчевни он ввёл под уздцы. Гонористый молодчик всё норовил гордо вскинуть башку. Да косил презрительным глазом на более неказистых сородичей, что полусонно хрумкали овсом у кормушек. Имя своё он получил в память об ушедшем на покой батюшке, от которого унаследовал багряные бока.

Одарил ли его старина Багр ещё и своими мозгами, покуда не прояснилось. Оттого-то Таймир и не злоупотреблял лихими конными наскоками в чужие дворы – Багрен порой не знал меры, распугивая народ.

Что же касается харчевни Югана, сотник дружины Тайной управы нарочно спешивался у ворот. Дабы принародно выказать уважение непростому хозяину простой харчевни. Сам Юган, понятно, по лесам да трактам уж давненько не бегал. Как-никак, скоро четвёртый десяток за плечи закинет. В силе мало, что потерял, но как-то несолидно.

У него для таких дел имелись несколько ватаг молодых да борзых, кто ходил под Батей и не вякал. Ибо с Батей они всегда были сыты да удачливы.

            Никто уже и не упомнит, кто и в какой день впервые наградил Югана этим прозвищем. Почивший семь лет назад старый Перай – имя которого уже тогда мало, кто помнил – передал любимцу и свою харчевню, и кубышку, и памятное прозвище. Годы летели, гибли бывалые разбойники, в ватаги приходили новики. А у южных торговых ворот Стольнограда навечно утвердилась харчевня Бати.

И в ней всё так же заправлял высокий – косая сажень в плечах – остепенившийся разбойник. О котором слагали грандиозные сказания и тучи мелких нелепых врак. Правда, нынешний Батя кое в чём переплюнул прежнего. У нынешнего-то в дружках-приятелях беззастенчиво числились сам старшѝна Тайной управы да его сотник.

Хранивой за какие-то семь лет заметно сдал. Ещё больше высох и почти бросил таскаться к полюбовницам. На башке и в бородке среди седины уже не сыскать ни единого живого волоса. Однако остроты его ум не утратил. Да незыблемым оставалось положение государева ближника.

            Одно лишь изменилось в нём со всей определённостью: Милославу он служил не за страх, а за совесть, но близости, какая у него была с Твердиславой, не позволял. Таймир знал, что сам Государь о том немало сожалел. И даже явственно тянулся к племяшу заковыристого старшѝны.

 Но сам Хранивой закрылся от Милослава накрепко. С того самого дня, как сгоревшая в телесных муках Твердислава испустила последний вздох. Государь так и не узнал всей подоплёки матушкиной смерти. А от упоминаний о какой-то там оборотенки отмахивался, как и от любых бредней о колдовстве, нечисти и прочей дребедени.

Он был прирожденным воином и вполне себе созревшим властителем, в душе которого не было места для волшебной брехни. Хранивоя это несказанно радовало. Он приложил уйму усилий, дабы Яльку забыли все, кто хотя бы разок о ней слыхал. Сама же Ялька…

Таймир тряхнул башкой. Выругался сквозь зубы. И в тысячу тысячный раз запретил себе думать об этой поганке. Канула и канула – нечего старое ворошить!

Хотя, справедливости ради, он вовсе и не ворошил. Эта гадюка сама являлась в его голову. При любом мало-мальски подходящем случае, нахально и по сто раз на дню.

Подскочивший к нему мальчишка-прислужник вцепился в повод замызганной хваткой ручонкой. Дескать, чего ты, сотник, застыл столбом? Вон конь-то весь истомился: пить хочет да и пожрать не прочь. Пацан смотрел храбро, но без вызова – чтил сердечного дружка своего хозяина.

 Таймир отпустил повод и выудил из поясного кошеля серебрушку. Мальчишка принял её с поклоном, солидно – не подзаборник какой-то бросовый. Чай родный сынок разбойника из бывшей ватаги самого Югана. Батюшка сгинул где-то на чужой сторонке, но вожак его семейство без куска не оставляет – с совестью знается.

– Чего смурной? – ехидно сверкнули из-за стойки глаза Бати, едва Таймир перешагнул порог харчевни.

– Больше, чем обычно? – хмуро осведомился тот.

– Да нет, больше уже некуда, – на миг непритворно посерьёзнел Батя, однако не пожелал трепаться о важном во всеуслышание: – Жрать будешь?

– Давай, – Таймир припомнил, что с утра в брюхе пусто. – И самогона. Только твоего подай. Собственноручного. А какое попало дерьмо мне не суй – не скаредничай.

Он приналёг на стойку раскинутыми локтями и сгорбился.

– Не рановато? – усомнился Батя. – Или все дела переделал?

– Юган, не тереби меня, – с ленивой угрозой процедил державник. – А то в морду дам. Целый день кулак чешется. А случая не представилось.

– Не, мне в морду нельзя, – убеждённо возразил тот, вылезая из-за стойки с бутылью и двумя чарками в лапах. – Несолидно мне. Да и тебя пустая драка не украсит. Словно не муж смысленный, а сопляк занозистый. Чего мы с тобой в жизни ещё не достигли, так на посмешище не выставлялись.

Он умиротворяюще зудел, шагая к знаменитому столу старого Бати в самом дальнем углу под окошком. Сюда ни одна тварь, кроме хозяина, не смела опускать задницу. Лишь те, кого Юган самолично за него усаживал.

Не успели опустить в добротные, увешанные шкурами кресла зады, как в трапезную из поварни вплыла Оряна. Высокая статная, всё ещё на зависть красивая супружница Югана самолично почтила гостя закуской. Тот её почтил вставанием с поклоном.