Разношерстная... моя

Глава 28

– Я чуяла, что ты нынче придёшь, – встретил его тихий спокойный голос из-за отдёрнутого полога кровати.

Таймир мягко без стука спрыгнул на пол и прикрыл за собой окно. Затем подошёл прямиком к кровати и уселся на край постели. Покосился на белеющее в темноте лицо. Разглядел широко распахнутый ворот рубахи, откуда выглядывали соблазнительные округлые бока высокой груди. Закаменел с натуги желваками и прямо-таки потребовал – как в прорубь ухнул:

– Истранка, выходи за меня.

– А чего ж так напористо? – сдержанно необидно усмехнулась она, и села, подгребая под спину подушки: – Боишься передумать? Торопишься пути назад обрубить?

– Брось! – выпалил он досадливо.

– Попытаюсь. Только для начала свечу запали, – попросила девушка. – Я в глаза твои загляну. А после и решу: к тебе ли броситься, иль вправду всё бросить. Да позабыть. Мне думается, я справлюсь.

Под мерное журчание её голоса Таймир нащупал на столике у кровати подсвечник на три свечи. Зажег одну. Истранка смотрела на него… не совсем так, как он ожидал. Ни обиды, ни затаённой боли. Эта умница-разумница изучала его помятую после попойки рожу со всем тщанием. Будто карту, на которой отыскивала путь, по какому ей следовало идти.

И весь пыл вломившегося к ней по ночи жениха как-то разом утух. По дороге сюда Таймир обогнал мысль о том, что он законченный болван. Но теперь разумная мыслишка его настигла. И вот уж ехидно скалилась, ожидая: чего ж он такого выкинет?

– Ты ещё и пьяный, – едва уловимо попрекнула Истранка. – Хорош женишок. На трезвую голову, видать, тебе свататься не по силам. Это ж, до какой меры тебе противна сама мысль…

– Ты говоришь лишнее, – хмуро оборвал её Таймир. – Что бы там у меня на душе не творилось, это не навечно. Ты, помнится, твердила, будто мы сами творим свою жизнь. Ну, так давай, твори. Бери то, что есть. Я себя переиначить не сумею. Не для тебя, не для кого иного.

– Кроме неё? – с прохладцей уточнила девушка, взявшись переплетать растрепавшуюся косу.

Таймир чуток попялился на длиннющие богатые светлые пряди, что проходили сквозь её пальцы, норовя вырваться на волю. Затем скрипнул зубами и выдавил попрёк:

– И снова говоришь лишнее. Для какой там ещё для неё? Чего тебе наболтали?

– Ничего. Никто мне про тебя или зазнобу твою тайную не наговаривал. Я, знаешь ли, не слепая. И не дура, чтобы не суметь разглядеть очевидное. Ты же измаялся весь в своей тоске. И башкой вечно трясёшь, как в очередной раз задумаешься. Ну, давай, придумай: отчего мужику по сто раз на дню лезет в голову одно и то же? И не вздумай врать о державных заботах. А то враз вылетишь отсюда! И больше уже никогда не явишься.

– Врать не стану, – глухо пообещал Таймир. – Но и о ней говорить меня уволь. Нет её больше. Нет, и не будет. Отрёкся я от неё. Она давным-давно убралась отсюда. Да так далеко, что мы с той поры и не виделись. Всё. Нынче мы друг дружке чужие. Да и прежде близости не достигли. Она теперь девка взрослая, своим путём пойдёт. И путь тот далеко от меня лежит.

– Теперь взрослая? – мигом уцепилась за его слова Истранка, замерев. – Через много лет? Так ты чего ж, ещё девчонкой малой её полюбил? Да-а, – ошарашенно протянула она, безотчётно зашевелив пальцами в позабытой недоплетённой косе.

– Какая разница? – недовольно ворохнулся Таймир, стягивая воинский пояс. – Нынче не всё ли равно?

– Да уж не всё равно, – как-то недобро сощурилась на него девушка. – Если взрослый мужик загорается сердцем на соплюшку, стало быть, та среди прочих выделяется на особицу. Да ещё как выделяется. Не из тех она девок, кого можно забыть. И ты даже не пытайся морочить мне голову своим забвением. Так-то понятно, отчего ты весь извёлся. Нет, мил дружок, ты её вовеки не позабудешь…

Стянутая с плеч кольчуга с глухим шипящим перезвоном опустилась на пол. Следом полетела шёлковая пропотевшая за день рубаха. Таймир взгромоздился коленями на постель и навис над скоропалительно выбранной суженой.

Да, он выбрал её сам, в очередной раз наплевав на какое-то там вшивое предназначение. Она такая ему нужна и была: умная, рассудительная, осторожная и знающая себе цену. Да к тому же ведающая цену ему – немалое дело для жены. Если уж примет его Истранка со всеми его душевными потрохами, так после в попрёках злых не потонет. И его изводить не станет: знает, что к рукам прибирает.

Распаляя себя этакими вескими резонами, он почти рухнул на неё, лишь чуток попридержавшись на локтях. Придавил затрепетавшее девичье тело, ожёг горячим дыханием её шею. Коснулся губами ложбинки меж грудей в развороченном вороте рубахи.

Истранка задышала ожидаемо часто, хрипло. Бестолково забилась под ним тем самым особым бабьим манящим образом. На отказ подобное трепыханье было похоже не больше, чем сиротливый огонёк свечки на летнее солнышко. Таймир это знал, а потому без стесненья дал волю рукам.

Да вот только знал он об этой сладкой бабьей возне – как оказалось – не всё. Не всякая баба теряла в ней остатки разума – иная и находила. Так и вышло: Истранка потрепыхалась-потрепыхалась, да вдруг и опомнилась. Так горячо забилась, вцепившись ему в волосы, что Таймир невольно отпрянул. Из округлившихся девичьих глаз на него дохнула огнём пара разъяренных драконов. Ожгло нешутейно.