Разные взгляды разных морд

3. Утки.

Переезд в новый район был для Родни не началом, а бегством. Он сбежал из тихого, ухоженного спального района, где стерильная чистота подъездов и идеально подстриженные газоны давили на него не хуже асфиксии. Там он был «странным котом в слишком свободном свитере». Здесь, в центре, в каменных джунглях дореволюционных доходных домов с облупленной штукатуркой, он мог раствориться. Стать частью хаоса.

Он стоял на углу, втиснутый в потрёпанный джинсовый жакет, его уличный окрас — хаотичные пятна серого, белого и чёрного — идеально камуфлировался под грязный весенний снег. В гипсе на правой руке он чувствовал себя уродливым и хрупким. Он изучал новые улицы не как карту, а как текст, написанный на неизвестном языке. Его гетерохромные глаза — один серый, холодный и аналитический, другой синий, мечтательный и тоскующий — скользили по фасадам, впитывая детали.

Вот ларёк, где продают дешёвый кофе и сигареты поштучно. Вот подворотня, украшенная граффити с откровенно поэтичными, хоть и нецензурными, надписями. Вот бездомный пёс, спящий на люке теплотрассы, его шерсть покрылась инеем. Родни достал свой старый фотоаппарат — подарок матери, которую он бесконечно любил и от которой сбежал, — и щёлкнул. Не собаку, а её тень, растянувшуюся по брусчатке. Он коллекционировал не образы, а ощущения. Осколки чужой жизни, которые он мог принести в свою пустую комнату и попытаться сложить в подобие дома.

Ветер рванул с Невы, резкий и колючий. Родни вздрогнул, инстинктивно поджав свой длинный, тонкий хвост. Он потёр здоровой лапой о замёрзшее ухо и сунул её в карман, нащупав там гладкий камешек-талисман. Ему было девятнадцать, он был один в незнакомом городе, с гипсом на руке и смутной надеждой в груди, что где-то здесь, в этом холодном хаосе, его ждёт что-то важное. Или кто-то.

Ветер становился все злее, забираясь под тонкую ткань жакета и заставляя его пятнистую шерсть дыбом. Гипс на руке превратился в ледяную гирю, оттягивающую плечо. Нужно было греться. Он толкнул дверь в первое попавшееся кафе — «У Маши».

Воздух внутри был густым и сладким от запаха свежей выпечки и молочной пенки. Негромко играл блюз. Родни скинул капюшон, его взгляд скользнул по залу: пара студентов за ноутбуками, пожилая пара молча пила чай, у стойки сидел кто-то в форме. Он не стал вглядываться.

Он выбрал столик в углу, у окна, за которым метель начинала закручивать в вихри мусор и прошлогодние листья. Прижав гипс к животу, он заказал у официантки-бурмиллы чашку какао — детское, стыдное утешение, на которое он подписывался в моменты тоски.

Пока ждал, его разноцветные глаза блуждали по интерьеру. Мягкий свет, деревянные столики, меловое меню с забавными рисунками. Уютное, почти домашнее место. Оно было полной противоположностью его новой жизни — временной, неустроенной, с веб-камерой в роли кормильца. Он поймал себя на мысли, что хочет зарисовать эту сцену: свет на дереве, силуэты людей, собственное отражение в стекле, на которое наслаивались летящие снежинки.

Официантка — та самая Маша, чьё имя висело на вывеске, но он этого не знал — принесла ему высокую кружку. Она улыбнулась ему лёгкой, профессиональной улыбкой, но в её глазах мелькнуло что-то вроде любопытства, когда она заметила его гипс и потерянный взгляд.

— Холодно? — мягко спросила она, ставя какао перед ним.

Родни лишь кивнул, сжимая в кармане свой камешек. Он обхватил кружку здоровой лапой, чувствуя, как жар проникает в окоченевшие пальцы. Он был здесь всего лишь случайным путником, отогревающимся в чужом уюте. Но для него и этого короткого перемирия с миром было достаточно. Он сделал глоток сладкой тёплой жидкости, закрыл глаза и на мгновение позволил себе просто быть.

Тепло какао разливалось по горлу, но внутри оставалась пустота, которую не могла заполнить ни одна сладкая жидкость. Он сидел, сгорбившись над кружкой, и его мысли были такими же хаотичными, как его окрас.

Он хотел любви. Не страсти, не мимолётного увлечения, а того, о чём читал в романах. Кто-то большой и тёплый, кто обнимет его, несмотря на гипс и все его неуклюжие попытки казаться взрослее. Кто будет гладить его за ухом, когда он не может уснуть от тревоги. Кто скажет: «Я справлюсь», когда у Родни не будет сил. Он был как ребёнок, заблудившийся в теле взрослого кота, и ему до смерти надоело притворяться, что он знает, что делает.

Его планы были такими же зыбкими, как рисунок на молочной пенке. Сидеть здесь до закрытия было нельзя. Нужно было идти. Но куда? Пустая комната в общежитии нависала над ним дамокловым мечом.

И тогда он вспомнил. Концертный клуб. Тот самый, с граффити на стене, мимо которого он проходил. «Бархатное Логово». Сейчас там, наверное, перерыв после ночных рок-выступлений. Днём такие места вымирали, превращаясь в пустые, тёмные залы с запахом вчерашего пива и пота. Но для Родни это было идеально. Просто посидеть в полумраке на чужом стуле, прикоснуться лапой к липкому от напитков полу, представить, какая здесь кипела жизнь несколько часов назад. Может, даже найти забытый кем-то пикникейк от гитары. Это был бы его маленький трофей, доказательство, что он прикоснулся к чему-то настоящему.

Он допил какао до дна, оставив на столе несколько монет. Вышел на улицу, и ветер снова обжег ему морду. Но теперь у него была цель. Не грандиозная, не героическая. Всего лишь тёмный зал и призрак чужой музыки. И пока он шёл, пятясь к клубу, он украдкой, стыдливо, рассматривал лица прохожих мужчин, бессознательно выискивая в них того самого, большого и тёплого, кто однажды сможет его спасти от этого всепроникающего холода.