Разные взгляды разных морд

4. Изящество беспорядка.

Адреналин всё ещё пел в её крови, как разогретый до бела паяльник. Она стояла за кулисами «Бархатного Логова», опираясь о свою гитару, и слушала, как затихающий рёв толпы сливался с гулом в её собственных ушах. Чёрная майка прилипла к спине, а кожаная куртка висела на мониторе. Её тёмная, почти чёрная шерсть была влажной от пота, и каждый мускул на её подтянутом теле сладко ныл.

Концерт был не просто удачным. Он был взрывом. Она взяла две заезженные до дыр поп-песни, вывернула их наизнанку, вплела в них яростные панк-рифы и выплюнула обратно в зал, как осколочную гранату. И зал взорвался. В этот холодный, промозглый веер она сумела разжечь в людях тот самый огонь, который горел в ней — огонь бессмысленного, животного, но такого живого бунта. Она видела их лица: искажённые криком, с сияющими глазами. В эти минуты они принадлежали ей. Она была их жрицей хаоса.

Она провела лапой по морде, смазывая чёрную подводку для глаз. Ухмылка не сходила с её губ. В кармане зазвенела фляжка — приз за победу. Её светлые карие глаза, обычно колющие и насмешливые, сейчас горели триумфом. Она была на вершине. Короткий, пьянящий миг, когда её существование имело вес, значение. Когда она не была просто «потерянной» дочерью или проблемной сестрой. Она была Анной Злочевской, и весь этот гребаный город должен был это знать.

Но уже сейчас, по мере того как эйфория начинала спадать, на краю сознания шевелилась знакомая тень. Пустота, которая ждала её за дверью клуба, в холодных улицах, в тихой квартире брата, где он снова будет смотреть на неё с немым укором. Она отогнала её мыслью о фляжке. Сейчас нужно было праздновать. А завтра… завтра будет новая драка, новый вызов, новая попытка убежать от самой себя.

Она рухнула на ящик из-под оборудования, откинув голову на холодную кирпичную стену. Дрожь в коленях была приятной, заслуженной. Достала фляжку, отпила большогй глоток дешёвого виски. Огонь расползался по жилам, дополняя адреналин.

Мысли неслись обрывками, как ускоренные кадры. Свобода. Вот он, её чистый экстракт. Не та бумажная свобода, о которой болят в парламентах, а настоящая — дикая, пахнущая потом, громом усилителей и свинцовой вкус риска. Возможность встать перед сотней человек и вылить на них всю свою ярость и боль, заставив их кричать твоё имя. Это было её царство. Единственное место, где правила устанавливала она.

А потом мысль, как холодная игла: брат. Алексей. Сейчас он, наверное, сидит дома перед монитором, хмурясь. Он беспокоился. Он пытался «спасти» её, вернуть в тот удушливый мир «нормальности», от которого её тошнило. Она его любила. Чёрт возьми, она бы разорвала любого, кто посмотрел на него косо. Но его забота была клеткой с бархатными стенками. Он не понимал, что её свобода стоила любых рисков. Любого одиночества, любой боли. Лучше умереть от передоза в грязном переулке, чем задохнуться в четырёх стенах с икеевским мебелем.

Она допила виски и швырнула фляжку в рюкзак. Зал опустел, свет стал ярче, выставляя напоказ липкий пол и пустые бутылки. Пьяный угар сменился тягучей, знакомой усталостью. Музыка в голове стихла, оставив после себя звенящую тишину.

Плечом оттолкнувшись от стены, она побрела к бару. Ноги сами понесли её к источнику забвения. Ей нужно было ещё. Ещё чего-то, что заткнуло бы дыру, которая снова начинала зиять на месте недавнего триумфа. Бар в опустевшем клубе был как посадочная полоса между небом её славы и адом её будней. И она заходила на посадку.

Она подошла к бару, привычным жестом собираясь швырнуть на стойку пустую пивную кружку, которую подобрала по пути. Её взгляд искал знакомую золотистую шерсть и глупую бабочку.

— Эй, Соболь, налей... — она начала, но оборвала себя.

За стойкой мыл бокалы не Винсент. А тот новый, скучный тип — скунс с ирокезом, выкрашенным в ядовито-розовый цвет. На нём была чёрная футболка с какой-то непонятной анархо-группой, но он двигался с такой обречённой медлительностью, будто разгружал вагоны с углём.

«Любимый бармен-нытик». Мысль пронеслась с едкой усмешкой. Винсент. Этот ретривер с глазами грустного щенка. Она всегда над ним прикалывалась. Называла его «Золотистый психолог» или спрашивала, не пора ли ему сменить бабочку на ошейник. Он лишь улыбался своей уставшей улыбкой и молча наливал ей двойную порцию, не задавая лишних вопросов. В его молчаливой снисходительности была какая-то особая пикантность, как будто он видел всё её нутро и всё равно подавал напиток. Издевалась ли она над ним? Конечно. Но это был её способ... чего? Почти что дружбы.

Новый бармен-скунс поднял на неё пустой взгляд.

— Винсент уже ушёл. Смена кончилась.

— Я вижу, — бросила Анна, с раздражением шлёпнув кружкой о стойку. — Ладно. Виски. Без льда. И не смотри на меня, как на экспонат в музее.

Он молча налил. Она взяла стакан, отвернулась к залу. Без Винсента его уход чувствовался острее. Не потому, что он был особенным. А потому, что он был постоянным. Частью этого хаоса. А сейчас на его месте был просто скучный парень с ирокезом, который даже материться ей в ответ не мог. Выпивка внезапно показалась пресной. Как и всё вокруг, когда шоу заканчивалось.

Эллис подошёл к стойке, поставив локти на липкий лакированный деревянный щит. Его уши были прижаты, хвост беспомощно волочился по полу. Голова раскалывалась — мерцающий свет, грохот барабанов и дикий рёв толпы впились в виски раскалёнными спицами.

— Чёртов цирк, — прошипел он, обращаясь больше к самому себе, чем к бармену-скунсу. — Голову сносят эти ваши безумные рок-концерты. Можно просто кофе. Крепкий.

Из темноты за соседним стулом раздался хриплый, насмешливый смех. Анна повернулась на пол-оборота, её светлые карие глаза с наслаждением выцелили бледного, тощего волка.

— Слушай, Серый, — её голос был резким, как звук бьющегося стекла. — Если громкая музыка вызывает у тебя мигрень, может, тебе не в рок-клуб, а в санаторий для престарелых? Там, наверное, тихо и скучно, как в гробу. Идеально для тебя.