Разные взгляды разных морд

5. Для взрослых.

В то время как Эллис и Анна делились сигаретой и молчаливым пониманием на холодном заднем дворе, парадная дверь «Бархатного Логова» с тихим шипением отъехала в сторону, впуская очередную одинокую душу.

Родни замер на пороге, его гетерохромные глаза — серый и синий — широко распахнулись. Он сжимал ремешок своей старой камеры, словно ища в ней защиты. Воздух ударил в него — тёплый, густой, пьянящий смесью дорогого парфюма, кожи и чего-то сладковато-мускусного, чего он не мог опознать. После стерильного утра улицы это было как попасть в чужую, душную постель.

Его взгляд скользнул по полумраку. Бармен-скунс с ядовитым ирокезом безучастно полировал бокал. И тогда Родни увидел их.

Из-за дальнего столика поднялся официант-гепард. На нём был лишь кожаный пояс-подтяжки и короткие шорты из сетки, обтягивающие его мускулистые бёдра. Его движения были плавными, хищными. Чуть дальше, опираясь на стойку, стояла лисичка в бархатном корсете, её рыжий хвост томно вился вокруг её оголённой ноги.

Родни почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а щёки под шерстью пылают. Это был не просто испуг. Это была паника, смешанная с острым, запретным любопытством. Он чувствовал себя ребёнком, случайно заставшим родителей за чем-то интимным. Его собственная скромная, почти детская фигура в потрёпанном свитере казалась ему сейчас уродливо-чужеродной на фоне этой откровенной, продажной эстетики.

Он сделал шаг назад, наступая себе на хвост, и чуть не вскрикнул. Ему хотелось немедленно развернуться и убежать. Но его ноги словно приросли к липкому полу. Он стоял, впитывая этот шок, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Это было не то место, где он надеялся найти вдохновение. Это было место, где с него сдирали последние иллюзии.

Пока он стоял в ступоре, застывший между желанием сбежать и парализующим стыдом, к нему мягко подошла одна из официанток — пумица с добрыми, уставшими глазами и шерстью, выкрашенной в пастельно-розовый.

— Малыш, ты куда попал? — её голос был тихим, без намёка на кокетство или призыв. Она смотрела на его потерянное лицо, на гипс, на слишком большой свитер, и в её взгляде читалась не профессиональная любезность, а простая, живая жалость. — Ты ищешь кого-то? Или просто ошибся дверью?

Она не пыталась его соблазнить. Она видела в нём испуганного щенка. И от этого Родни стало ещё больнее. Он был не клиентом, не гостем. Он был проблемой, которую нужно было вежливо выпроводить.

Его взгляд скользнул по залу, и теперь он видел не соблазн, а грязь. Липкие пятна на полу, потёртая бархатная обивка, слой пыли на декоративных колоннах. Запах дорогого парфюма не мог перебить въевшийся дух пота, отчаяния и дешёвого моющего средства. Это место не было похоже на порно. Оно было похоже на больницу, где лечили не болезнь, а одиночество, и все инструменты здесь были грязными.

— Я... — его голос сорвался в писк. — Я просто хотел посмотреть.

— Здесь не на что смотреть, милый, — тихо сказала пумица, и её лапа легла ему на здоровое предплечье. Прикосновение было материнским, но от этого ещё более унизительным. — Иди домой. Это место не для таких, как ты.

Родни почувствовал, как по его щекам разливается жар. «Я взрослый!» — выпалил он, и голос предательски задрожал. Он судорожно потянулся в карман за паспортом, но гипсовая рука подвела — он уронил рюкзак, и его содержимое рассыпалось по липкому полу. Камера, блокнот, камешек-талисман. Он, краснея ещё сильнее, стал подбирать всё это одной рукой, и без того неуклюже.

Пумица смотрела на эту суету с безграничной, почти материнской грустью. Она не наклонялась помочь. Её взгляд говорил яснее слов: «Взрослые так не паникуют».

— Конечно, взрослый, — её голос был мягким, но в нём не было и тени веры. — Просто иди, ладно? Охранник, наверное, отвлекся, когда уборка заходила. Бывает.

И тут его взгляд, опущенный к полу, скользнул по ней. По её длинным, стройным ногам в сетчатых чулках, почти не скрываемых короткой юбкой горничной. По глубокому вырезу на груди, подчёркивающему её формы. Полуголый, откровенный наряд, который он видел лишь в фильмах, теперь был перед ним вблизи, на живом существе, смотрящем на него с бесконечным снисхождением. Этот контраст между её профессиональной, продажной эстетикой и её искренним, почти родительским отношением к нему сбил его с толку окончательно. Он был не мужчиной в глазах этой женщины. Он был ребёнком, заблудившимся в мире взрослых игр, правила которых были ему непонятны и оттого пугающи.

Пумица по имени Лика молча наблюдала, как он, краснея и бормоча что-то под нос, одной лапой засовывает обратно в рюкзак рассыпавшиеся сокровища. Она не торопила его, не помогала, давая ему сохранить остатки достоинства в этой унизительной ситуации.

Когда он наконец поднялся, сжимая рюкзак в здоровой лапе, она мягко тронула его за локоть.

— Пойдём, я тебя провожу, — сказала она тихо, и её голос не допускал возражений.

Она повела его через зал, её уверенные шаги контрастировали с его неуверенной походкой. Подойдя к массивному барсу-охраннику, который лениво просматривал телефон, она остановилась.

— Сержант, — её голос приобрёл лёгкий, но твёрдый металлический оттенок. — Смотри в оба. Ребёнка пропустил. Опять.

Охранник поднял взгляд, равнодушно скользнул по смущённому Родни и хмыкнул:

— Пролез где-то. Мелькнул.

Лика покачала головой и повернулась к Родни. Она поправила воротник его свитера, материнским жестом смахнув несуществующую пылинку с его плеча.

— Вот что, солнышко, — сказала она, и в её глазах светилась странная смесь усталой нежности и суровой правды. — Тебе тут сейчас не место. Возвращайся, когда подрастёшь. Ладно?

Она не улыбалась. Она говорила это как факт, как непреложный закон жизни. Этот материнский жест, совершённый женщиной в откровенном наряде продажной прислуги, был самым жёстким и отрезвляющим моментом в жизни Родни. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и выскользнул за дверь, на холодный воздух, чувствуя себя одновременно униженным и... странно защищённым.