Разные взгляды разных морд

6. Перемены.

Парк был другим. Не тем, горячим и пыльным, где каждый камень мог скрывать смерть, а воздух обжигал лёгкие, пахнущий гарью, порохом и сладковатым душком разложения. Здесь воздух был холодным, острым, стерильным. Он входил в лёгкие, как лезвие, и не несёт в себе никаких воспоминаний, кроме запаха мокрого гранита и гниющей листвы.

Квилл шёл по промёрзшим аллеям, его высокий, худощавый силуэт резко выделялся на фоне голых деревьев. Он не видел скамеек и фонарей. Его мозг, преданный когда-то войной, проецировал картинки поверх реальности.

Там — раскалённый песок, в котором тонули берцы. Здесь — хрустящий под ботинками иней.

Там — слепящее, безжалостное солнце. Здесь — бледное, жидкое светило, висящее где-то за слоем облаков.

Там — грохот разрывов и треск автоматных очередей. Здесь — оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь редким карканьем вороны.

Он смотрел на замёрзший пруд и видел не лёд, а лужи мутной, застойной воды в воронке от снаряда. Он смотрел на голые ветви и видел спутанные колючки проволоки. Его левое плечо, плохо сгибающееся, ноюще напоминало о том, что было там — не осколок, вонзившийся в плоть, а звук, с которым он упал, и горячий песок, прилипший к ране.

Он шёл, как по минному полю, где каждая тень, каждый неожиданный звук — триггер. Память была не кинолентой, а серией обрывков, вспышками. Запах жареного мяса из уличной палатки мог на секунду стать запахом горелой плоти. Крик играющих детей вдалеке — паническим воплем.

Он не пытался прогнать эти мысли. Он просто нёс их в себе, как носил шрамы. Эта прогулка была не для удовольствия. Это была проверка. Испытание на прочность. Чтобы доказать самому себе, что он может существовать в этом тихом, холодном, безопасном мире, даже когда его мозг кричит, что безопасность — это иллюзия, а тишина — затишье перед бурей. Он шёл, сжимая в кармане гильзу, наполненную чужим песком, и чувствовал, как два климата, два мира, два времени ведут свою вечную войну прямо у него в голове.

Мысли о несправедливости войны не были для Квилла абстрактной философией. Это был едкий, горький дым, которым пропиталось каждое его воспоминание. Война не выбирала сильнейших или худших. Она была слепым молотом, который молотил всех подряд. Хорошие парни, плохие парни — под огнём все становились просто мясом. Он видел, как мальчишки, только что со школьной скамьи, превращались в кровавое месиво, и как закалённые ветераны плакали, держа в лапах фотографии своих детей. Никакой высшей цели, никакой чести. Только грязь, страх и абсурдная, тотальная трата — жизней, времени, человечности.

Но самое горькое, самое личное — это его братья. Война забрала у него двоих. Не в бою, но из-за себя.

Стив, его брат-близнец. Его отражение. Они были одним целым, а потом — один оглушительный грохот, пыль, песок в глазах, и... тишина. Не героическая смерть в схватке, а тупая, случайная — мина. Он видел, как жизнь ушла из глаз Стива, и всё, что он мог сделать, — это держать его за лапу, пока его самого оттаскивали санитары. Он потерял часть самого себя, и шрам на плече был лишь бледным отражением той раны, что осталась внутри.

А потом Роберт. Младший. Не погиб, не стал героем. Просто... сбежал. Дезертировал. Исчез. И ходили слухи, что он жив, что он отрёкся от всего. Для Квилла, для которого долг и честь были не пустыми словами, это была другая форма потери, возможно, даже более болезненная. Он потерял брата дважды: один — на его глазах, другой — по своей воле, предав всё, во что они верили.

Он шёл по парку, и эти две потери висели на нём гирями. Одна — от несправедливой жестокости мира. Другая — от несправедливого предательства самого дорогого. И он остался один. Высокий кот с пустотой вместо прошлого и с парой гильз в кармане вместо семьи.

Мысль о Роберте, о том, как тот, возможно, сейчас живёт под чужим именем где-то в тёплой стране, обжигала Квилла изнутри горькой желчью. Он шёл, не глядя под ноги, его сознание было там, в пыльном...

— О чёрт!

Его нога во что-то врезалась — во что-то небольшое, но твёрдое. Сработавшийся инстинкт заставил его резко отпрыгнуть назад, рука рефлекторно потянулась к пояснице, где обычно был ствол.

Перед ним, на заиндевевшей земле, сидел... кот. Маленький, пёстрый, с огромными разноцветными глазами, полными испуга. Рядом валялась старая камера. Видимо, он так увлёкся, разглядывая уток на почти замёрзшем пруду, что не заметил приближения Квилла, а тот, в свою очередь, не заметил его.

Родни, отшатнувшись, не удержал равновесия. Его гипсовая рука не сработала как опора, и он с нелепым, мягким шлепком плюхнулся на задницу, отчаянно шлёпая здоровой лапой по обледеневшей земле. Он уставился на гигантского кота, возвышавшегося над ним, и его морда вытянулась в маске чистого, животного страха.

На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь кряканьем уток. Два мира — один, искалеченный войной, и другой, искалеченный собственной неуклюжестью, — столкнулись на заснеженной аллее.

Родни сидел на земле, застыв от ужаса. Перед ним высилась настоящая гора из кота и мышц, а выражение на его морде было настолько хмурым и суровым, будто он готов был не извиняться, а пристрелить его на месте.

И тут эта гора внезапно сломалась.

— Простите! — вырвалось у Квилла, и его низкий, привыкший отдавать приказы голос прозвучал неестественно громко и резко. Он сделал резкий шаг вперёд, инстинктивно желая помочь, но его огромная тень накрыла Родни с головой. — Я... я не заметил. Вы не ушиблись?

Он протянул лапу, чтобы помочь ему подняться, но движение было слишком порывистым, почти штурмовым. Его зелёные глаза, обычно пронзительные, были округлены от искренней паники. Он понимал, что напугал этого малыша вдвойне — сначала своим размером, а теперь этой неуклюжей, лихорадочной активностью.