Разные взгляды разных морд

14. Просим вина и забвения.

Элл шёл по вечерним улицам, закутанный в потрёпанную куртку, поднятый воротник скрывал нижнюю часть его морды. Он курил, и дым выдыхался ровными струйками, растворяясь в морозном воздухе. Его шаги были быстрыми, целенаправленными — он шёл на встречу с Хлоей.

Но его мир не был цельным. В отличие от Квилла, сканировавшего реальные угрозы, Элл видел своих демонов.

Из подворотни на него смотрела высокая, бесформенная тень без лица, её контуры плавали, как в дыму. Она не двигалась, просто стояла и наблюдала. Элл прошёл мимо, не поворачивая головы, привычно игнорируя её.

На стене дома кто-то углём нарисовал кривую ухмылку. Она, казалось, растягивалась, следя за ним. Он чувствовал её взгляд на своей спине — тяжёлый, липкий.

Из окна первого этажа доносился шёпот — неразборчивый, но полный злого умысла. Он знал, что окно пустое. Но знание не помогало. Шёпот был таким же реальным, как холод, щипавший его уши.

Он шёл через этот двойной пейзаж — реальный, заснеженный город и наложенный на него мираж его больного сознания. Он был проводником в своём личном аду, и эта дорога к Хлое была одним из немногих маршрутов, которые ещё вели к чему-то, напоминающему свет. К тому, кто видел в нём не монстра и не призрак, а просто Элла. Пусть сломанного, пусть больного, но — человека.

Он шёл, и тень из подворотни кралась за ним по стене, растягиваясь и сужаясь. Её безмолвное присутствие было понятнее, чем забота Хлои или Винсента. Оно было частью его ландшафта, как хроническая боль.

«Почему?» — этот вопрос отдавался в его висках тупым ударом, совпадая с ритмом шагов. «Чего они все хотят?»

Забота Хлои была удушающим одеялом. Её попытки накормить, согреть, «спасти» — каждый раз вызывали в нём приступ яростного, беспомощного раздражения. Ему казалось, что она видит не его, а какой-то свой проект, хрупкую вазу, которую нужно склеить. А он был не вазой. Он был грудой острых осколков, и любая попытка прикоснуться — ранила.

Винсент со своими стаканами воды и молчаливым пониманием... Это было чуть менее невыносимо, но столь же бессмысленно. «Он бармен. Его работа — слушать. Это не искренне. Это профессиональная деформация».

Он не понимал простой вещи: его боль, его одиночество были такими оголёнными, такими кричащими, что инстинкт любого, у кого ещё не совсем зачерствела душа, требовал хоть как-то прикрыть эту рану. Зажечь спичку в его темноте.

Но для Элла любая протянутая рука была вторжением. Любое «тебе помочь?» — издевательством. Он был крепостью, которая предпочитала тихо рассыпаться в прах, чем открыть ворота тем, кто, как ему казалось, всё равно не поймёт, что руины — это и есть его естественное состояние.

Он затянулся, глядя, как призрачная ухмылка на стене медленно тает, уступая место реальному граффити. Он шёл к Хлое. К единственному человеку, чья навязчивость хоть как-то напоминала ему, что он всё ещё существует не только в мире теней за его собственными глазами.

Был один инцидент. Недавно. Он стоял на крыше своей пятиэтажки, смотрел на огни города, и они вдруг поползли вниз, как раскалённая лава, заливая улицы. А потом из этой лавы начали подниматься фигуры — не тени, а полноценные галлюцинации. Люди с обожжённой кожей, с выгоревшими глазницами. Они молча указывали на него обугленными пальцами. Он слышал их голоса — не шепот, а ясный, чёткий хор, который говорил одно: «Ты должен был сгореть с нами».

Он не помнил, как кричал. Не помнил, как срывал с себя одежду, пытаясь сбросить с кожи несуществующий жар. Помнил только прибывший наряд и укол, после которого мир снова собрался воедино, оставив после себя лишь вкус пепла во рту и дикий, животный стыд.

С тех пор он боялся тишины. Боялся оставаться один на один с тем, что жило у него в голове. И теперь, идя по улице, он курил не просто так. Никотин был якорем. Ритмичное движение лапы, подносящей сигарету ко рту, резкий вкус дыма — всё это было системой проверки реальности. «Я делаю это. Я контролирую это. Значит, я здесь».

Он шёл, и тени снова шевелились на периферии, а шёпот нарастал, как назойливый звон в ушах. Но он затягивался глубже, чувствуя, как жжёт лёгкие, и мысленно повторял: «Дым настоящий. Холод настоящий. Боль в груди настоящая». Это был его способ идти вперёд — от одного доказательства собственного существования к другому, пока он не доберётся до её порога, где его ждала другая, более простая и человеческая форма безумия — её слепая, удушающая любовь.

Её образ в его голове был размытым, как старая фотография. Нежность тонула в тумане его собственной боли. Он думал о ней с чувством, которое было слишком изувечено, чтобы называться любовью. Это была привычка. Привычка к её запаху, к теплу её тела в постели, к звуку её голоса, который иногда, в редкие моменты затишья, мог пробиться сквозь гул в его ушах. Он думал о её заботе как о тяжести. О необходимом, но утомительном ритуале. «Она будет смотреть на меня этими глазами. Глазами, которые видят всё, что я пытаюсь скрыть. Она будет пытаться лечить, а я... я буду пытаться не разбиться у неё на глазах».

Её мысли были единым, непрерывным потоком тревоги и обожания. «Надел ли он тёплые носки? Он же вечно их забывает. Наверное, курит. Опять. Надо будет спрятать сигареты, но он найдёт новые. Главное, чтобы не было снова... того, что было». Она видела его не сломанным, а раненым. Её рыцарём, заблудившимся в тёмном лесу собственного разума. Её миссией, её смыслом было вывести его к свету. Она знала каждую его трещину, каждый шрам, и её любовь была тем клеем, который, как она верила, мог его восстановить. «Он придёт, и я его накормлю. И он улыбнется. Хотя бы один раз. И это будет значить, что не всё потеряно».

Он остановился, докуривая сигарету, и поднял взгляд. Перед ним высился типичный московский дом эпохи 2010-х — из рыжеватого кирпича, с одинаковыми балконами, похожими на клетки, и мутными стеклопакетами. Безликий, массовый, он был таким же отчуждённым, как и всё вокруг. Но в одной из этих одинаковых коробок, на одном из этих этажей, горел её свет. Маленький, тёплый огонёк в огромном, холодном городе. Огонёк, который ждал именно его. Он раздавил окурок о подошву и сделал последний рывок — к подъезду, к домофону, к тому, что в его жизни заменяло понятие «дом».