Разные взгляды разных морд

15. Тяжёлые отношения.

Они жили в той же квартире, но атмосфера была иной. Не было этого тяжёлого налёта усталости и вынужденного взросления.

Аня была не укрощённым штормом, а ураганом в самом его зародыше. Её бунт был ярче, громче и безрассуднее. Она не просто красила чёлку в синий — она сбривала виски и рисовала на коже черепа временные татуировки. Её гитара была не инструментом, а орудием массового поражения соседского спокойствия. Она не пила — она заливала в себя всё, что горело, с вызовом, будто проверяя, сможет ли алкоголь сжечь её изнутри быстрее, чем её собственная ярость.

Алексей был... моложе. Не в возрасте, а в душе. Его стремление к порядку ещё не стало маниакальным. Он всё так же хмурился, застав её пьяной в подъезде в три ночи, но в его глазах читалось не разочарование, а испуг. Он ещё верил, что может её «исправить».

— Аня, ты с ума сошла! — он хватал её за плечи, пытаясь встряхнуть, а она хохотала ему в лицо, её дыхание пахло дешёвой водкой и дерзостью.

— Отстань, ботаник! Иди свои коды компилируй!

— Я вызываю скорую!

— Вызывай! Мне на всех насрать!

Их ссоры были громкими, соседскими, полными слёз с её стороны и беспомощной ярости — с его. Он прятал от неё бутылки. Она находила новые. Он ломал её гитару в порыве гнева. Она разбивала его ноутбук. Это была война, но война, в которой обе стороны ещё верили, что победа возможна.

Алексей видел в ней сестру, которую нужно спасти от неё самой. Аня видела в нём тюремщика, олицетворение того скучного, правильного мира, который она клялась разрушить.

Они были двумя полюсами одного магнита, отталкивающимися с непреодолимой силой. Но тогда, четыре года назад, между этими полюсами ещё оставалось пространство. Пространство для редких моментов затишья, когда она, протрезвев и придя в себя, молча ела приготовленный им суп, а он сидел напротив, с облегчением видя в её глазах не огонь разрушения, а просто усталость юной девушки, которая ещё не знала, куда направить свою боль. Тогда он ещё верил, что сможет ей помочь. Она же верила, что сможет сбежать. Оба оказались неправы.

Аня влетела в квартиру, хлопнув дверью так, что с полки свалилась книга по программированию. Она была на взводе, её шерсть взъерошена, в глазах — лихорадочный блеск.

— Представляешь, эти уроды из полиции хотели меня задержать! — выкрикнула она, срывая куртку. — За граффити! Я им такого нарисовала, они обалдели!

Алексей сидел за своим компьютером, не отрываясь от монитора.

— Поздравляю. Вандализм — это действительно высшая форма самовыражения, — его голос был ровным, но в нём слышались зазубренные кромки сарказма.

— Ага, в отличие от твоего сидения перед этим ящиком! — она плюхнулась на диван, закинув ноги на спинку. — Ты живёшь в виртуальном мире, ботаник. Я — в реальном!

— В реальном мире есть последствия, Аня, — он наконец повернулся к ней, сняв очки. — Тюрьма, например. Или больница.

— Ой, замолчи! — она заткнула уши лапами. — Ты как заезженная пластинка! «Последствия, ответственность, будущее»! Будущего нет! Есть только сейчас!

Он резко встал и прошёлся по комнате.

— А кто будет платить штраф, когда тебя в очередной раз поймают? Кто будет вызывать тебе адвоката? Будущего нет, да? А я, получается, должен существовать в твоём вечном «сейчас» и разгребать твои проблемы?

Аня подскочила с дивана, её хвост дёргался от ярости.

— Я тебя ни о чём не просила! Варись в своём дерьме сам! Мне ты не нужен!

Они стояли друг напротив друга, два острия. Потом Аня, с силой выдохнув, схватила со стола пачку его сигарет.

— Это в счёт морального ущерба, — бросила она и вышла на балкон, хлопнув дверью.

Алексей остался стоять посреди комнаты, сжав кулаки. Он подошёл к балконной двери и сквозь стекло увидел, как она, дрожа от холода и злости, пытается прикурить. Её плечи были подняты к ушам, и в этой позе было столько беспомощности, что его гнев вдруг ушёл, сменившись тяжёлой, усталой грустью.

Он открыл дверь и протянул ей зажигалку.

— Замёрзнешь ещё.

Аня вздрогнула, но взяла её, не глядя. Они стояли молча — он в тепле квартиры, она на холодном балконе, разделённые дверным проёмом, но связанные невидимой, мучительной нитью родства. Она сделала затяжку и прохрипела, глядя в ночь:

— Ненавижу этот город.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Я тоже.

Это было одно из тех редких мгновений, когда их война затихала, обнажая простую правду: они были двумя одинокими людьми в огромном, чужом городе, и всё, что у них осталось, — это друг друга. Даже если они проводили большую часть времени, пытаясь ранить друг друга как можно больнее.

В пятнадцать Аня была не ураганом, а грозовым фронтом, только начинающим набирать силу. Её шерсть, ещё не испорченная краской и дымом, была гладкой и тёмной. Вместо кожаной куртки — слишком большой для неё байковый худи с капюшоном, вечно надвинутым на глаза. Пирсинг был всего один — стержень в брови, который она проколола сама, дрожащей от страха и решимости рукой. Она носила рваные колготки и слишком тяжёлые армейские ботинки, в которых спотыкалась на каждом шагу.

Она была хрупким ежом — вся в колючках, но с огромными, испуганными глазами, в которых читался немой вопрос ко всему миру: «Ну и?».

Алексей, в свои 21, был для неё не врагом, а стеной. Высокий, неловкий, вечно занятый учёбой или работой. Он пытался быть для неё и отцом, и матерью, и получалось из рук вон плохо.

Их взаимодействие было другим — менее яростным, более обречённым.