Разные взгляды разных морд

16. Как в том анекдоте.

В доме Квилла царила тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающих в камине поленьев. Юкито, разбуженный жаждой, бесшумно спустился с первого этажа на кухню. Он двигался легко, почти невесомо, привыкнув за неделю к скрипу половиц, которых нужно было избегать. Он налил в кружку воды из фильтра и стоял, глядя в тёмное окно, за которым лежал заснеженный, безмолвный мир.

Он не слышал шагов. Только едва уловимый скрип наверху. Но Квилл, чей сон всегда был чутким, как у дикого зверя, проснулся мгновенно. Его мозг, ещё не до конца оторвавшийся от кошмаров, уже проанализировал угрозу: несанкционированное движение внизу. Враг. Проник в периметр.

Он снял с прикроватной тумботки пистолет — отработанное до автоматизма движение — и так же бесшумно, как и его незваный гость, начал спускаться по лестнице. Его огромная тень скользила по стенам. Он видел свет в кухне. И силуэт.

Юкито, услышав наконец приближение, обернулся. И застыл.

В дверном проёме, в полумраке, стоял Квилл. Его поза была боевой, а в вытянутой лапе, твёрдой и неподвижной, лежал пистолет. Дуло смотрело в пол, но сам факт был оглушительным. Его глаза, зелёные и дикие в ночи, были прикованы к Юкито.

Секунда показалась вечностью. Юкито не дышал, его лапы сжимали кружку, а мозг лихорадочно соображал, что он сделал не так.

И тут Квилл моргнул. Дикость в его глазах отступила, уступая место осознанию. Он медленно, очень медленно, опустил руку с оружием.

— Чёрт, — его голос прозвучал хрипло и глухо. — Я... я думал...

Он не договорил. Он просто стоял, с пистолетом в опущенной лапе, и смотрел на Юкито, который всё ещё не мог пошевелиться от шока. Тишина в доме снова стала громкой, но теперь она была наполнена не угрозой, а тяжёлым, неловким стыдом.

Юкито, наконец, нашёл в себе силы пошевелиться. Он медленно поставил кружку на стол, его голос прозвучал неестественно ровно, пытаясь скрыть лёгкую дрожь.

— Я... просто воды хотел.

Его взгляд скользнул по фигуре Квилла, и он впервые за неделю увидел его без привычного камуфляжа или тактической куртки. Только шерсть, покрытая старыми шрамами, и простые тёмные трусы. Он выглядел... более человечным. И от этого пистолет в его лапе казался ещё более сюрреалистичным.

Квилл, всё ещё борясь с остатками адреналина, кивнул. Он прошёл к кухонному столу и с глухим стуком поставил оружие на столешницу. Звук эхом отозвался в тишине. Он провёл лапой по морде, смахивая остатки сна и боевой готовности.

Повисла пауза. Потом Квилл, глядя в пустоту, пробормотал:

— Чай... хочешь? Я... поставлю чайник.

Это было не предложение. Это была попытка нормализовать ситуацию. Попытка залатать дыру, которую он сам только что проделал в их хрупком сосуществовании грубой реальностью своего прошлого. Он повернулся к плито, его спина, обычно такая прямая, сейчас казалась слегка сгорбленной. Он включал электрический чайник, и его движения были медленными, будто он заново учился простым бытовым ритуалам, не связанным с выживанием и обороной.

Юкито, видя его неуклюжие движения, сделал шаг вперёд.

— Я могу помочь. Покажу, где что лежит.

Квилл на секунду замер, его инстинкты снова зашевелились. «Доверять? Допускать к своим вещам?» Но он видел лишь спокойное, лишённое угрозы лицо Юкито. Он медленно кивнул, отступая от плиты.

— Ладно. Чай... в верхнем шкафу. Слева.

Юкито легко дотянулся до нужной полки, достал жестяную банку. Движения были точными, экономными. Они молча готовили чай, и напряжение понемногу начало рассеиваться, сменяясь странным, совместным ритуалом.

Чтобы заполнить тишину, Юкито жестом указал на тёмное окно.

— Сильно похолодало.

Квилл, помешивая заварку в чайнике, хмыкнул. Его голос прозвучал ровно, с оттенком старой, выученной боли.

— Да. Суставы ломит. Значит, к утру будет снегопад. Серьёзный.

Он сказал это как факт, как часть прогноза погоды, который читал по собственному телу. Для него это была не жалоба, а констатация — его тело стало барометром, живым инструментом, напоминающим о старых ранах и переломах.

Юкито посмотрел на него, на его мощные, но изуродованные шрамами лапы, сжимавшие чайник. Впервые он увидел не просто угрюмого солдата, а человека, чьё тело было картой пережитых невзгод. И этот простой, бытовой комментарий о погоде вдруг приоткрыл дверцу в тот ад, который Квилл носил в себе не только в голове, но и в каждой кости.

Посиделки приобрели странный, но тёплый оттенок. Представьте картину: на кухне, за столом, сидит двухметровый кот-гора в одних трусах, с шерстью, испещрённой боевыми шрамами. Он с невозмутимым видом, будто разбирает автомат Калашникова, аккуратно разворачивает крошечную конфетку «Белочка». Его огромные лапы с трудом справляются с хрупкой вощёной бумажкой.

Напротив — худощавый с зелёными глазами и шрамом на губе, который пытается откусить от «Кара-Кума», но тот оказывается каменным. Юкито тайно пытается разгрызть конфету, скривившись, а потом незаметно кладёт её обратно, выбирая следующую.

Квилл, заметив это, хрипит:

— Та... молотком надо. Или в чае размачивать.

Он говорит это с такой же серьёзностью, с какой отдавал бы приказ на поле боя.

Юкито, пойманный на месте «преступления», тушевается:

— Я... просто проверял прочность.

Они сидят, хрустят советскими сладостями, и Квилл периодически комментирует погоду за окном своим единственным методом:

— Колено правое ноет. К утру метель.