Разные взгляды разных морд

18. Называй меня моментом.

Элл стоял на краю. Плоская, заснеженная кровля пятиэтажки, ограждение по пояс. Ветер, колючий и промозглый, рвал его куртку и взъерошивал шерсть. В лапе — пустая бутылка из-под дешёвого виски. Он был пьян. Не весело, а тяжело, глухо, до состояния одубенения.

Он смотрел в чёрную прорву двора, и его губы шевелились. Разговор был тихим, ровным, без интонаций. Совершенно обыденным.

— Нет, — сказал он в пустоту. — Сегодня не будем. Голова и так болит.

Пауза. Он будто слушал ответ.

— Знаю, что обещал. Но передумал. — Он поднял бутылку, попытался отпить, но она была пуста. Швырнул её через плечо. Стекло звякнуло о бетон где-то сзади.

— Хлоя? — он хрипло рассмеялся, и звук был похож на треск льда. — Она... опять будет плакать. Надоело.

Он повернулся, будто к кому-то, стоящему рядом. Его глаза, тусклые и пустые, смотрели прямо на галлюцинацию.

— Лучше вы пошли нахуй. Все. Серьёзно. Надоели.

Он говорил с ними как с надоедливыми соседями. Без страха, без пафоса. С холодной, пьяной усталостью. Это было жутко именно своей обыденностью. То, что для другого было бы криком души или предсмертной запиской, для него было рядовым вечерним диалогом с призраками. Он стоял на краю крыши в метель, ведя размеренную, почти бытовую беседу с голосами в своей голове о том, почему сегодня не стоит сводить счёты с жизнью. И в этом была вся суть его ада.

Он сделал шаг вдоль парапета, его ботинок скользнул по обледеневшему бетону. Не для того, чтобы отступить, а просто потому что. Движение было небрежным, почти раздражённым. Он вёл свой монолог, а хождение по краю было просто фоном, жестом, как другой бы похаживал по комнате.

— ...и этот взгляд её, — бормотал он, глядя куда-то в сторону заснеженных антенн. — Этот взгляд... «спаси меня». А с чего, блять, я её должен спасать? Я сам... — он махнул лапой, и это движение едва не сбросило его с баланса. Он даже не дрогнул, просто инстинктивно перенёс вес. — ...я сам еле тащусь.

Он остановился, упёрся лапами в холодный бетон ограждения и свесился чуть вперёд, вглядываясь в танцующие в метели фонари внизу.

— Вы там внизу... вам-то хорошо. В тепле. А я тут... — он снова засмеялся, коротко и сухо. — Холодно, блять. И шумно от вас в голове.

Его подсознательное желание было простым — заткнуть шум. Заткнуть голоса, боль, пустоту. А край крыши и тёмная бездна внизу были самым простым, самым логичным решением. Он не осознавал этого как «суицид». Для него это было равноценно решению выключить оглушительно громкий телевизор. Просто... выключить.

И он продолжал идти, ведя свой безумный, тихий диалог с ветром и тенями, каждый его шаг по краю был немым вопросом, на который он сам же и искал ответ в глубине бутылки и в хаосе собственного разума.

Мысль пришла не как образ, а как физическое ощущение. Внезапное, острое. Запах её духов. Слабый, едва уловимый аромат, который она оставила на его куртке в тот день. Он врезался в его алкогольный туман, как молния.

Дверь захлопнулась, отсекая его от тепла и света. Хлоя не пошла в комнату. Она медленно сползла по двери на пол в прихожей, обхватила колени лапами и беззвучно зарыдала. Её тело сотрясали спазмы, но звука не было — только прерывистые, задыхающиеся вздохи. Слёзы текли по её морде, оставляя тёмные дорожки на светлой шерсти, и капали на пол. Вся её надежда, всё её упрямое желание спасти его, разбились в прах о его каменную, непробиваемую отстранённость.

Элл рванулся было вниз по лестнице, слепой, оглушённый собственным горем. Но его ноги подкосились уже на следующем пролёте. Он рухнул на холодные бетонные ступени, его спина ударилась о перила. И тут его прорвало.

Тихие, сдержанные слёзы превратились в паническую, животную истерику. Он рыдал, захлёбываясь, его тело выгибалось от судорожных всхлипов. Он плакал о ней, о себе, о той пропасти, которую не мог перешагнуть, о всех обещаниях, которые не сдержал, и о той любви, которую был вынужден отвергать, потому что был ядом для неё. Он бил кулаком по ступеням, пока не пошла кровь, пытаясь физической болью заглушить невыносимую душевную.

Два человека, разделённые тонкой преградой двери. Один — тихо умирая от бессилия. Другой — громко и беспомощно умирая от осознания своей собственной гибели для всего живого. И ни один не мог помочь другому, потому что сама их связь стала источником невыносимой муки.

Он замер. Его монолог оборвался на полуслове. Ветер теперь не просто дул — он выл, требуя решения. Пустота внизу внезапно перестала быть абстракцией. Она стала молчаливым ответом.

Он не спрыгнул. Не было отчаянного толчка, драмы, крика. Это было слишком просто для драмы.

Он просто... перестал сопротивляться гравитации.

Его тело, уже клонившееся вперёд, медленно, почти невесомо, накренилось за край парапета. Ноги сами собой оторвались от бетона. На секунду он повис в воздухе, глядя в лицо бушующей метели. В его глазах не было ни ужаса, ни облегчения. Только пустота, более глубокая, чем та, что ждала его внизу.

А потом он полетел. Бесшумно. Как мешок с костями, на который, наконец, перестали тратить силы. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание выключилось от удара, — не боль, а странное, почти ироничное удивление. Удивление тому, насколько тихо может быть, когда внутри тебя навеки гаснет весь этот оглушительный шум...